Да, этот мальчик был под гиперопекой своей матери, и она готова пылинки с него сдувать, ограждать от самой мелкой опасности, даже мух с комарами отгонять. Удивительно только, каким образом при такой опеке юноша смог стать гусаром?
Ведь, как говорится, у кавалергардов век недолгий. Ну а ещё один французский военачальник говорил, Луи Лоссаль, что если гусар дожил до тридцати лет, то он и вовсе не гусар, а говно. Вот таки говорил «мердо».
— Хорошо… я услышал вас, — сказал парень. — И тоже отдаю дань гостеприимству семьи Ловишниковых, — и уселся на свой стул под громкий выдох облегчения собственной матери.
За столом установилось молчание. Казалось, что зародыш конфликта вновь как-то не так развивается. Наверное, многие думали: спасовал, проявил трусость. Это же развлечение, то, о чем можно будет говорить до следующего приема, смаковать, обсуждать, как долгожданный фильм в будущем, или книгу.
— Вы хорошо выкрутили момент, но прошу, Сергей Фёдорович, не деритесь с господином Кольбергом. Даже если вы и одолеете его, вы всё равно в обществе проиграете, — сказала мне Буримова. — Через свою матушку, я неплохо знаю вдову и ее отношение к сыну.
А ведь так хотелось, чтобы она поистине за меня волновалась, как за человека, а не как за какого-то соискателя уважения в ярославском обществе.
Молчание затягивалось. В какой-то момент уже громче всего стучали вилки по тарелкам. Ко всему прочему ещё принесли и порционные говяжьи отбивные. Хорошее блюдо, хотя мясо было всё-таки жестковато и тянулось как резина. И гости сделали вид, что поглощены процессом поедания вкусной еды.
Я решил, что настал подходящий момент переломить атмосферу. Эти взгляды, бросаемые на меня исподтишка, уже изрядно надоели. Общество разделилось примерно пополам: одни смотрели на меня, другие — на гусара.
Зрелые матроны глядели с явным неуважением, мол, я плох, что не проглотил оскорбление от вдовушки. Мужчины — задумчиво, пытаясь разглядеть во мне нечто, что позволило бы им вынести окончательный вердикт: проявил ли я благоразумие или всё же трусость? А может безрассудную смелость?
Но ведь я предложил лихому гусару встретиться сразу после приёма. Я не отказался от драки. Так что обвинить меня в малодушии никто не посмеет.
— А что, господин Дьячков, — внезапно обратился ко мне Ловишников, хозяин дома, ему и следовало нарушать неловкую тишину. — Вы ведь давеча провозгласили себя поэтом? Раз уж вышла неловкость, не прочтёте ли что-нибудь из своего?
— О да! Это любопытно! — спохватился издатель Плавильщиков.
Недурной ход. Хитрый расчёт: либо я выдам себя и опозорюсь окончательно, и тогда общество получит конкретного злодея, всё встанет на свои места, либо своими стихами развею скуку и оживлю присутствующих.
Я поднялся, оправив полы сюртука. Мой костюм, пусть и уступал наряду того же Самойлова и выглядел блёкло рядом с воинскими мундирами, казался мне вполне приличным. И, что примечательно, никто не позволил себе замечаний на сей счёт. Было бы иначе, не преминули бы мокнуть.
— Сижу за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой… — начал я.
Знакомые строки, заученные ещё в школьные годы, известные, пожалуй, каждому советскому ученику. Говорил, что не возьму ничего от Пушкина? Ну как же! После того, как я в тюрьме часов пять посидел. Напишет «наше все» еще немало другого. А я больше ни-ни. У других возьму стихи.
Меня слушали. Скепсис, словно заразная болезнь, ещё недавно искажавший лица гостей, начал отступать. Процесс шёл неспешно: некоторые переглядывались, оценивая реакцию друг друга, пытаясь понять, хороши ли стихи, которые я читаю. Но лекарство действовало — точно.
Закончил… Молчание. Мое внимание распределилось между гостями — они продолжали изучать меня взглядами, и издателем, словно вопрошая его: достойны ли были стихи и какова будет его реакция?
— Признаться, слог у вас недурён, да и содержание… недурственно, — произнёс Плавильщиков и несколько раз хлопнул в ладоши.
Оваций не последовало, но одна милая барышня — дочь проректора лицея — захлопала громче всех, при этом не только ладошами, но и ресничками, одарив меня томным взглядом. За это Герасим Федорович Покровский делал внушение импульсивной дочери.
Я присел, до того склонив голову в скромном знаке благодарности.