Пауза затягивалась. Анастасия Григорьевна явно не желала называть имя отца своего ребёнка. Складывалось впечатление, что она словно бы хотела похвастаться либо оправдаться, что ничего не смогла бы сделать, ни о каком сопротивлении этому человеку, имя которого она никак не называла, речи не может идти.
— Принц Ольденбургский… Мне едва исполнилось шестнадцать, когда отец решил вывести меня в свет, потратил деньги, как оказалось, взятые в долг, чтобы меня приодеть, а когда состоялся бал в Твери… Меня ведь воспитывали… Да я даже не знала, что у мужчин там находится, — со слезами на глазах, но почему-то начиная смеяться, сказала Анастасия, указывая рукой мне в пах. — Отец привел меня к принцу. Он же был еще молод, статен, я даже может и была глупо влюблена в него. Но вот эта пошлость, что случилось в той комнате…
Настя рассмеялась пуще прежнего. Слезы лились рекой.
— Зато отцу грехи списали, точнее — некоторую часть долга, — скоро продолжила она. — Все думают, что батюшка мой жизнь самоубийством покончил, потому как весь был в долгах. Так нет. Его гложило то малодушие, которое он проявил там, в Твери, когда привёл меня в отдельную комнату, когда сказал быть покорной принцу Ольденбургскому. Я была покорна, до конца я не понимая, что вовсе происходит…
Настя уже перестала смеяться, но лишь плакала. В какой-то момент я её обнял. Она продолжила разговаривать, утыкаясь в мою грудь, обильно увлажняя воротник не самого лучшего сюртука.
— А потом было ещё два господина, коих вы видели, но имена из не назову, уж простите, опасно… которые… Запутавшейся девочки, которая и вовсе не понимала, что происходит… Но меня мой же сын и спас. Блудить и превращать меня в откровенно скверную, продажную особу не выходило даже у отъявленных прелюбодеев нашего города. Сперва нельзя с беременной, а после нельзя с кормящей…
— Имя принца назвали, а тех господ?
— Принц? Это же выдумки девочки, не более. Вот так мне и заявляли. Я же пробовала пробиться к нему в Твери. Так что… байстрюк мой сын.
— И отчего же тогда вы вышли в свет? При таких обстоятельствах следовало бы избегать всяческих напоминаний о себе, чтобы не получить новые унижения, — спрашивал я.
— А потому что захотела влюбить вас в себя. Вас или ещё кого-нибудь, чтобы так голову теряли, чтобы страдали по мне. Я же видела, какими глазами вы смотрели на меня… Но вы какой-то иной, у вас иное понятие благородства. Уже за то, что вы взяли меня с собой в высший свет Ярославской губернии, уже за это вы могли бы чего-то требовать. Я бы, конечно, отказалась, но вы же не требовали…
— Вот и пошло всё наперекосяк. Вы решили проверить свои силы ещё и на Аркадии Игнатьевиче. С ним вроде бы как получилось, а вот я, несмотря на то, что…
— Вы своим признанием в симпатии ко мне и своими душевными стихами, песнями смутили меня окончательно, я просто не знала уже, как себя вести. Возможно, я была слишком груба, я компрометировала вас, но вы на провокацию не повелись…
— Я преследовал свои цели на этом приёме, хотя ошибся, и главной моей целью были всё-таки вы — ваше внимание, ваш взгляд. Поэтому, Анастасия Григорьевна, я готов вас не просто взять на постой — вы заслуживаете намного большего. Я хотел бы узнать вас поближе для серьёзных отношений. Вас, вашего сына, озорного братца и матушку вашу, взять под свою опеку, — сказал я.
— Будем плодить нищету, если мы всё же с вами, заимеем обоюдную симпатию и сойдёмся? Если вы не окажетесь таким же, как и все остальные мужчины? — сказала Анастасия Григорьевна и тут же ударила меня кулачками в грудь, оттолкнулась, отошла на пару шагов и отвернулась.
Да, сказала не подумав. И словами она перефразировала, наверное, то, как говорит матушка Насти, моя вероятная тёща. И про нищету… А вот про всё остальное — это ведь было, по сути, согласие попробовать выстроить отношения со мной.
Да, проживи хоть десять жизней, женщину ты не поймёшь. Подозреваю, хотя влезть в каждую светлую женскую голову не получится, но зачастую сами женщины не знают, чего они хотят. Так куда же там догадаться мужчинам, которые словно живут на другой планете.
— Я приглашаю вас завтра поутру погулять по небольшому саду возле Ярославской гимназии. Там мы поговорим, я вам почитаю свои стихи, кои кроме вас ещё никто не слышал, — и они будут только вашими, если вы сочтёте нужным, — сказал я.
Одновременно краем глаза заметил, как в двух домах в стороне резко замедлилась карета, словно бы останавливаясь и желая припарковаться неподалёку. Вообще сложилось впечатление, что владелец этого выезда словно бы меня и искал. Нашел и приказал завернуть за угол и остановиться.