— Хорошо, я не трону тех, кто вам дорог, ну а вы моих не будете трогать. Что касается приглашения, то не на этой неделе, но на следующей вы придёте ко мне домой, но это, если, конечно же, сможете расплатиться по всем долгам. Пусть жена моя продолжает жить будто бы в ином мире, где только лишь благородство и честь правят балом, — сказал Самойлов.
— Вам бы писать стихи, уж больно поэтично сказали, — сказал я.
— Бумаги! — сказал Самойлов, направляясь прочь из кабинета. — Я жду бумаги!
Сделал это так демонстративно, будто бы прямо сейчас и предлагал мне начать поиск этих самых бумаг, чтобы украсть их и решить все вопросы.
Не деньги ему от меня нужны. Хотя, чтобы поддерживать реноме человека, которому невозможно бросить вызов и которому нельзя не заплатить, Самойлов будет дожимать меня и деньгами.
При этом откровенно не понимал, почему так происходит. Ведь в какой-то момент мне даже показалось, что Самойлов… Ну не настолько он бандит, не столь беспринципный человек, чтобы не пойти на сделку. На ту сделку, которая была бы ему выгодна.
Да, я понимаю, что без того, чтобы продемонстрировать работу аппарата, который я мог бы собрать, понять качество производимой продукции невозможно. И всё же… Ведь он вместо того, чтобы воевать со мной, переходить уже на поджоги жилищ, откровенные угрозы родным, вместо этих драк с бандитами мог бы выбрать путь сотрудничества и взаимовыгодной коммерции. Не выбрал…
А у меня в голове всё ещё остаются такие знания, которые могут принести быстрые деньги, немалые причём. Знания всё ещё мёртвым грузом лежат у меня в голове, а я с одним рублём в кармане. Да ладно я, себя не так уж и жалко. Но взял же на себя ещё обязательства по содержанию целой семьи.
Некоторое время я пробыл наедине со своими мыслями, в одиночестве, а потом в кабинет явился издатель.
Плавильщиков выглядел довольным, если даже не счастливым человеком. Смог, видимо, этот книжный предприниматель заключить выгодную для него сделку.
Ну да, в преддверии большой проверки учебных заведений Ярославля как бы братья Покровские свои собственные средства не вкладывали в то, чтобы улучшить материально-техническую базу своих учебных заведений.
— Три рубля за каждое произведение, — сходу, ещё не успев сесть на стул, предложил цену издатель.
— Двенадцать рублей, — уже вступил я в торг.
— Это определённо невозможно. Ваши стихи, несомненно, неплохие, но вы не Державин, вы господин Дьячков, — сказал издатель.
— Так моё имя и не будет написано под теми произведениями, которые я вам продам. И уверен, что те, несомненно достойные господа, которые будут пользоваться моим творчеством, не бедные, способны и больше платить. Не оскорбит ли их то, что стихи, которые «они написали», куплены за недостойные десять рублей? — сказал я.
— О! Вы решили устроить торг, — оживился и, казалось, даже обрадовался Плавильщиков.
— Я думаю, что когда-нибудь, через несколько лет, тогда я буду признанным русским поэтом, а вы — издателем-миллионщиком, мы ещё позабавимся с вами, вспоминая этот разговор, — сказал я, и Плавильщиков откровенно засмеялся. — Говорить будем, что как же мы, нынешние миллионщики, торг вели за десять рублей.
— Скажете тоже, миллионщики! — усмехнулся издатель.
Торговались не менее получаса. И, может быть, я уступил, но видел, что уже в какой-то момент ему перестала нравиться эта игра, устал от споров. Но, судя по всему, именно сейчас нужно было какое-то одно моё… или правильнее все же, что не моё, а то стихотворение, которое я мог бы по памяти вспомнить.
— Давайте так… — уже уставшим голосом говорил издатель. — Вы предложите мне вирш, признание женщине в любви, а я его оценю. Если это будет достойным, то вы тут же получите двенадцать рублей. По остальному мы также будем с вами в отдельности говорить. Но за иные стихи не рассчитывайте получить больше десяти рублей.
— А за прозу? Что насчёт того, чтобы вы издавали мои книги? — спросил я.
Он устал, а вот мне такой торг нравиться. Ведь с каждыми десятью рублями, я начинаю чувствовать себя все более состоятельным.
— Знаете, сколько я слышу подобных просьб об издательствах? В последнее время в России появилось вдруг столько писателей и поэтов, что откровенно не хватит бумаги, которая есть в нашей державе, чтобы их всех издать хотя бы единожды каждого, — сказал издатель, явно недовольный долгим торгом и моей упертостью.
— Но так как мы с вами уже начали находить общий язык, уважаем друг друга, и вы слышали мои произведения… А они вам пришлись по нраву, иначе вас бы здесь просто не было. Посему я попросил бы вас почитать синопсис тех книг, которые принесут вам большие деньги, мне известность, но также деньги, — сказал я.