— Но где вы взяли платье? — спросил я у Анастасии.
Ответила за неё мать:
— Мы потеряли всё, стали побирушками, но о чести помним. И у дочери моей есть приданое.
Анастасия с какой‑то обидой посмотрела на мать — мол, зачем та заговорила о приданом? Действительно, это прозвучало как намёк на сватовство. И почему‑то эта мысль не вызвала у меня никакого отторжения, хотя разум подсказывал, что думать о подобном сейчас слишком преждевременно.
— Прошу вас, Анастасия… А как по батюшке? Простите, не удосужился узнать, — обратился я к девушке.
— Григорьевна она! — хором ответили Алексей и мать моей спутницы.
— Мама, ты вернёшься? Тебя злые дяди забирают? — вцепился в белоснежное платье Анастасии её сын.
Настя словно бы сжалась, прикусила губу и посмотрела на меня так, будто ждала, что я сейчас отвернусь и уйду. К дядям ездила? Неприятно. Но… Все равно неприятно.
— Нет, молодой человек, нынче твою маму забирает добрый дядя, — спокойно произнёс я, но внутри кипел и ничего пока с этим поделать не мог.
А потом взял за руку всё ещё смущающуюся Анастасию и повёл её к выходу.
Когда мы расположились на потёртом диване не самого респектабельного транспорта, я громко отдал распоряжение:
— К дому господина полковника!
Ну что ж, покажем Ярославлю, какие сокровища у них в городе есть. Это я, разумеется, имел в виду себя и свою спутницу.
Глава 2
16 сентября 1810 года, Ярославль.
Промелькнула мысль… А ведь никто не знает, что прямо сегодня Мексика становится независимой. Вот насколько быстро придут эти сведения из Америки? А как там устроен телеграф? Может мне подумать о таком изобретении?
И о чем бы еще подумать, отвлечься, чтобы не так пристально, на грани, а может и за гранью, приличия, рассматривать свою спутницу. Анастасия Григорьевна словно бы вытягивала из меня мужские силы, те, которые позволяют мне сохранять самообладание в самых непростых ситуациях. Но мне же это нравиться…
У парадных ворот дома полковника в отставке было не протолкнуться от карет и выходящих из них людей. Я даже представить себе не мог, что столько транспорта может быть в городе. Вполне приличного, на мой непритязательный взгляд, ну и, возможно, дилетантский. Всё же это не «Жигули» с иномаркой сравнивать. Тут нужно кое-что понимать — немало мелочей, чтобы сказать об экипаже однозначно, что он богатый или, напротив, дешёвый.
Выстроилась что-то вроде очереди. Приезжие сидели в своих каретах, иногда в открытых, таких, на какой я приехал, иногда бричках, но всё же качеством транспорта где-то получше, чем обычные брички, чаще и в плане «двигателей» — лошадей. То, какие животные впряжены и сколько их — было важнее даже, как выглядит карета.
Извозчик начинал на меня смотреть уже как на врага народа, видимо посчитав, что я всё-таки буду не сильно платёжеспособным, а приходится ему ожидать очереди и просто простаивать. Ну а я, конечно же, смотрел на свою спутницу.
— Что? Вы находите, что я одета неподобающим образом? — суетилась Анастасия, то и дело стараясь поправить волосы или разгладить своё платье.
Может не понимает? Но ведь женщины должны чувствовать такой вот интерес мужчины. Или она со мной играет?
— Ни в коем разе, Анастасия Григорьевна, — отвечал я. — Вы прекрасны, спору нет: всех румяней и белее…
Хотел было я процитировать небольшой отрывок из сказки Пушкина, но к своему удивлению напрочь его забыл. Что-то я начинаю рядом с этой женщиной забывать очень многое, даже несколько и самого себя.
— Я, признаться, до сих пор не могу найти себе оправдание, почему я согласилась на такое… уж простите, нелепое предложение, прозвучавшее от вас, — говорила Анастасия.
Она не знала или просто не хотела себе признаться, но я хорошо понимал, какие мотивы двигали этой девушкой, когда она соглашалась. Это такой своеобразный синдром Золушки.
Считающая себя недооценённой, причём, следует сказать, что абсолютно справедливо, Анастасия Григорьевна захотела одним глазком, возможно, в замочную скважину, посмотреть на совершенно другую жизнь. На то зазеркалье, которым представляются вот такие вот светские рауты.
Она же была подростком, когда семья жила в Петербурге и была вхожа в разные дома столицы. Мечтала, небось, как та Наташа Ростова в «Войне и мире», о своем первом бале. Кстати… Ростова вполне могла бы в реальности и понести от Куракина и родить… У Насти был свой Куракин? Когда-нибудь я узнаю об этом.