На лице директора гимназии отразилась вся скорбь еврейского народа во время особых гонений этих, как они считают, единственных богоизбранных. Глядя на то, какая грусть захватила лицо Покровского, вот-вот сейчас должен был звучать, если бы это был кинофильм, национальный инструмент армян — дудук.
Если звучит дудук, то мне, например, сразу хочется плакать. Это инструмент рыданий. И вот такое настроение, по всей видимости, было у Покровского-младшего.
Он, лишь только перехватив у одного из учителей смоченную тряпку, приставив её к носу и рту, зашёл в свой кабинет. Пробыл там не больше минуты, вышел.
Было видно, как слеза покатилась по его щеке, а он начал подрагивать губами, будто бы прямо сейчас, как ребёнок, искренне расплачется.
— Господин директор, поджог был осуществлён вот этим преступником. Не желаете ли вы поговорить с ним наедине? — спрашивал я, акцентируя на слове «наедине».
Покровский понял, что могут прозвучать такие моменты, которые не стоит слышать всем остальным, в большом количестве собравшимся у кабинета директора Ярославской гимназии.
— Я так понимаю, господин директор, — это уже Шнайдер всунул свой шнобель не вовремя. — Я так понимаю, что занятий на сегодня не будет?
Вот же. Ему только не работать.
— Нет, господа, не будет. Я даже не представляю, я не знаю…
— А позвольте, господин директор, занять всех или почти всех наших учеников, — тут же нашёлся я, при этом не отпуская коменданта, который, как мне кажется, уже смирился со своей участью и не дёргается, стоял на коленях, согнувшись, и с расслабленной рукой в моих клещах.
— Чем вы займёте учеников? — спросил он.
— Так проведу урок, покопаем в историческом месте, где идет стройка, там же скорее всего, был заложен город ещё Ярославом Мудрым, найдём что-нибудь, музей опять же пополним коллекцией. А некоторые ученики будут нумеровать наши находки, записывать их на листы, чтобы всё было по порядку, ничего не утеряно, под своим номером, — говорил я.
— Поступайте как знаете, я чинить вам препятствий в этом не стану, — отмахнулся Покровский.
Ну и ладно. А для меня заняться археологией — это не работа, это отдых, причём такой, о котором мечтаешь все месяцы года, кроме только тех, когда находишься в поле и непосредственно занимаешься поиском артефактов.
Там же, как говорится, при ковке железа, не отходя от кассы, можно встретиться с Анастасией. Ведь рядом парк, и погода, несмотря на то, что дует неслабый ветер, должна быть днём вполне приятной. Возьму с собой кого из коллег-учителей. Вон, Шнайдера и возьму, чтобы помогал присматривать за ребятами.
— Отпустите, — голосом обречённого человека, который уже услышал вердикт, приговор суда и будет казнён буквально через несколько минут, говорил Покровский. — Господин директор, мне руку сломал.
Я отпустил коменданта, тот с трудом встал с колен, выпрямился, хотя гордого вида собой представлять уже не мог. Потрёпанный, с ухом, которое изрядно напухло после моего удара.
— Это ты? — спросил Никифор Фёдорович.
Преступник молчал.
— Кто надоумил? — последовал следующий вопрос от директора.
— Ты, может, будешь говорить, или нам отойти в сторонку с тобой, чтобы ты вновь рассказал всё то, о чём я знаю? — сказал я, приближаясь к коменданту.
Он вздрогнул, посмотрел на меня затравленными глазами и начал, словно бы из брандспойта, окатывать нас своими признаниями.
— Остановитесь! — выкрикнул Покровский-младший.
Глаза у него был на выкате, «удивленные» — не то слово. Шок, когнитивный диссонанс. Да и не только у него подобное состояние было. Казалось, что люди, несколько человек, которые были увлечены признаниями коменданта, кроме меня и директора гимназии, живут в иллюзиях. Создали себе мир, полный благородства и веры в справедливость, не подразумевали такого бесчестия и ублюдочности поведения людей.
— Дальше думаю, что нужно бы продолжить разговор без свидетелей, — сказал Покровский, посмотрел на меня. — Вы ранены!
— Со мной позже. Найдите веревку, чтобы его связать. Иначе не разговор будет, а бойня. Он попытается скрыться. На меня кинулся с ножом. И позовите надзирателей, чтобы побыли с вами при разговоре с этим вот, — я пнул коменданта ногой.
— Ну же, Сергей Федорович, даже к поверженному врагу нужно относится…
— Господин директор, он поджег ваш кабинет, спалил бумаги, — говорил я, впрочем судя по всему, Покровский не так чтобы сильно огорчен такому.
Нет, сам бы директор не додумался так решить проблемы. А вот если кто-то, да еще сдать этого «кого-то» в полицию — и хорошо. Нет бумаг, нет проблем и состава экономического преступления. Вот только в поисках преступника важно не выйти на самого себя.