Тут же буквально половина из всех присутствующих замолчали и уставились на нас. Другая половина просто не сразу заметила. Но поворачивались и те, кто до нашего появления в зале был увлечён разговором с гостями приёма.
— Всё хорошо, — сказал я своей спутнице, когда почувствовал её дрожь.
И это было удивительным. Ведь мы даже не держались за руки, а настроение Анастасии… Здесь имеет место быть что-то более тонкое — материи, не подвластные человеческому разуму и ещё не изученные наукой, даже той, которую я оставил в будущем.
Проходил разносчик вина, и я тут же ухватил два бокала. Один передал в дрожащие руки своей прелестной спутницы, второй тут же направил к своим губам и попробовал на вкус приторно-сладкое вино.
Да, в этом доме явно не живут тонкие ценители сухих вин. Но оно и к лучшему. Я также, не сказать, чтобы предпочитал изысканные напитки в прошлой жизни. Но некоторый толк в них знал: мой отец был ещё тем сомелье.
Встретил глазами стоящих со своими жёнами и, разговаривающих с незнакомым мне господином братьев Покровских. Кивнул им. Милая молодая особа, наверное, дочь Герасима Федоровича Покровского, неприлично, пока отец ее не одернул, рассматривала меня.
Не сразу, но получил в ответ такое же невербальное приветствие от Покровских. Они терялись в том, что я тут нахожусь, словно бы хотели откреститься от нашего знакомства. Ну да и ладно… Еще гордиться будут, что знавали меня.
— А кто это у нас тут? — послышался голос сбоку.
Старушка… ну или пожилая женщина, сухая, с мешками под глазами, но увешанная украшениями, как та новогодняя ёлка, которую наряжали люди, не обладающие эстетическим вкусом, приблизилась к нам. Металл на ее тщедушном теле и темно-синем платье звенел. Как козам колокольчики вешают, чтобы не потерялись. Коза…
Мне даже не надо было обращаться к знаниям моего реципиента, кто это такая. Наслышан про вдовушку Гольберг, считавшуюся в Ярославле наиболее активной женщиной. А еще и влиятельной. Она имела единственный в городе, как это считалось, приличный доходный дом, то есть сдавала квартиры в аренду.
Ей приписывали и роль первейшей городской свахи, и главной сплетницы — женщины, умеющей зарабатывать деньги не хуже предприимчивого купца.
Ну и неизменно за скобками всех этих описаний Илону Альбертовну Кольберг можно было распознать и другими эпитетами: старая сука, ведьма, склочница, язва, гадюка… Можно было бы продолжать ещё долго, если бы Кольберг не стояла уже напротив нас с Анастасией и не слепила всем тем золотом, которое навешала на себя.
«Гирлянда», — тут же родилось у меня в мыслях прозвище дамы.
Действительно, наляпистость украшений, которые нацепила на себя эта старушка, видимо показывая, что она ходячий сейф с драгоценностями, бросалась в глаза.
— Удивительно, — ужасно неприятным, скрипучим голосом сказала Гольберг. — Знаю вас обоих… И не с лучшей стороны.
— Матушка… — мимо проходил на первый взгляд бравый офицер.
А вот на второй взгляд, в ходе которого я определил много общих черт офицера и вдовы, он уже не казался ни бравым, ни офицером. Такая же язва, а еще и жадно поедал глазами Настю. И я уже готов был взорваться…
— Не беспокойся за меня, — на удивление нежным голосом сказала старуха.
И офицер пошел дальше. Ни здрасти тебе, ни до свидания. Хамло… Но пока без скандалов.
А ведь я было понадеялся, что и сама Кольберг пойдет дальше, лишь постоит, побуравит нас взглядом, хмыкнет и айда другим надоедать. Нет, похоже, наши испытания начинаются.
— А ты, детка, случаем не дочка моей служанки? — спросила «гирлянда», неприлично тыкая пальцем в сторону Анастасии.
— Анастасия Григорьевна — дочь славного русского офицера, который положил своё здоровье на благо сохранения чести и достоинства Отечества нашего и его императорского величества, — сказал я, причём, нарочито громко, чтобы слушатели, которых становилось всё больше, уж точно прознали, кто со мной рядом.
Да большинство из них прекрасно видели и знали Анастасию. Это было видно по скепсису и пренебрежению: даже у некоторых дам морщился носик, словно бы они оказались на скотном дворе с неприятными ароматами. А ведь от самих смердит.
И мне пришлось уже сейчас, в самом начале приёма, душить в себе острое желание сказать пару ярких фраз, обличающих всё это собрание надутых индюков.
Но в этом обществе мне ещё жить. В этом обществе мне пытаться встать на ноги и чего-то добиваться. Говорят, что родителей не выбирают, вот и мне пока что не приходится выбирать, с кем жить по соседству.