Аркадий Игнатьевич взял её ручку, укутанную в белоснежную перчатку, и приложился губами.
Расплывшись в улыбке, Ловишников сказал:
— Я не подозревал, что в Ярославле может быть такая красота.
— Вы, верно, имеете в виду, что нашли город весьма красивым, — не удержался я, вставив свои три копейки.
— И город, и люди, — парировал Аркадий.
Посмотрел на меня с неким вызовом. И для меня стало всё очевидным: приглянулась ему моя спутница. Да и немудрено. Действительно, Анастасия Григорьевна была чудо как хороша.
— Что ж, мне нужно уделить внимание и другим гостям. А вы, любезная Анастасия Григорьевна, не согласитесь ли записать в вашу танцевальную книжицу моё имя? Готов весь вечер с вами танцевать, но боюсь, что господин Дьячков тогда прожжёт меня своим взглядом, — сказал Аркадий, и Анастасия сдержанно, смущённо, но посмеялась.
«Женщины могут смеяться с любой шутки мужчины только в том случае, если этот мужчина им интересен», — вдруг в голове всплыли слова моего отца, теоретика по части взаимоотношений мужчин и женщин, который любил-то всего одну, мою маму, но это не мешало ему размышлять над такой неизведанной субстанцией, как любовь.
Аркадий отошёл в сторону, а Анастасия мне шепнула на ухо:
— А у меня и танцевальной книжечки с собой нет.
Серьёзно? Только это её сейчас и заботит? Нерациональная злость посетила моё нутро. Но я вновь сдержался. Отвернулся и сделал несколько вдохов-выдохов. В прошлой жизни таким эмоциональным не был. Ну или я стал забывать свою молодость.
Повернулся к Насте и расплылся в улыбке.
— Я уверен, что у вас, Анастасия Григорьевна, великолепная память. И вы уж точно запомните тех, кто будет настаивать на танцах с вами. Будем надеяться, что не забудете в этот список включить и меня, — сказал я.
И внутренне корил себя. Слова звучали словно бы детская обида. Да что вообще со мной происходит?
И тут, словно волки, идущие через трескающиеся льдины, к нам направился…
— Самойлов… — испуганно прошептала Анастасия Григорьевна, сжимая мою кисть до хруста костей.
А я почему-то и не сомневался, что этот паразит принял участие в трагической судьбе семьи русского офицера, отца Насти.
— Вот же встреча! Дочь проигравшего свою честь и достоинство бывшего офицера и учитель, который стремится к тому же, — нарочито громко сказал Самойлов.
Я отпустил руку Анастасии. Мои костяшки пальцев непроизвольно сжались в кулак. Глаза смотрели в наглую, ухмыляющуюся челюсть. Всё сознание жаждало сломать эту лицевую конструкцию на челе сучёного потроха.
Настя опустила голову, и я прямо почувствовал, как её глаза увлажняются и готовы явить этому язвительному обществу слёзы. И от этого кровь закипала в моих жилах.
Глава 3
16 сентября 1810 года, Ярославль.
— Вы, наверное, хотите оскорбить меня, сударь? — спросил я. — Но я дворянин. Готовы?
И тут меня озарила удивительная идея: вызвать на дуэль Самойлова. Сейчас, прилюдно, так, что он не сможет отказаться. А разве не решение всех моих проблем вдруг наступит? Ну пусть не всех, но большинства, которые связаны с этим человеком.
Самойлов, не будь дураком, прекрасно понял, что сам попал в ловушку. Он поддался своим эмоциям, явно был сильно опечален тем, что увидел меня на приёме, и, возможно, подумал, что я буду прикрываться полковником, и тем самым откровенному бандиту придётся столкнуться с другой силой, с которой не факт, что он сможет однозначно совладать.
Вновь в зале, где и прибавилось ещё людей, установилась гробовая тишина.
— Прошу вас, не стоит, господа, — рядом с нами оказался хозяин дома, полковник Ловишников. — Кто произнесёт вызов на дуэль во время праздника, тот, уже не обессудьте, покинет приём и более пусть не надеется на мою благосклонность.
Ну зачем? Было бы все очень даже неплохо для меня.
— Ну что вы, господин Ловишников, верно вы не поняли меня, — дал заднюю Самойлов. — Я лишь хотел сказать, что каждый имеет право на путь исправления. И буду надеяться, что Дьячков — тот пьяница и дебошир, нарушитель правил и законов чести и достоинства, тот, который проигрался в карты, — он станет на путь исправления, и мы уже будем знать совершенно другого, достойного дворянина, — ухмыляясь, всё же найдя в себе силы под давлением явного страха, произнёс Самойлов.
Я же продолжал сжимать кулаки.
— Я говорил вам, господин Дьячков, чтобы вы вели себя достойно, — с нажимом сказал полковник.
— Честь имею, не буду отвлекать вас от воспитательной и вразумительной беседы, — сказав эту колкость, и быстрее, чтобы не прозвучало что-либо в ответ, Самойлов сделал вид, что увидел кого-то очень важного для себя, и ретировался.