Победило, кажется, желание быть полезным принцессе.
– След от загара, – буркнул Зачари и дернул головой. Воротник рубашки на мгновение распахнулся, открывая ажурную полоску светлой кожи на шее – там, где обычно висел плетеный шнурок с медным амулетом. – Синдриллон явно долго носила какое-то храмовое украшение, но почему-то сняла.
«Почему-то». Я с трудом удержалась от того, чтобы хлопнуть себя по лбу.
Да ведьма с храмовым амулетом – все равно что рыба, которая носит крючок в качестве оберега на удачу. Один только намек на медную побрякушку свел бы на нет все усилия по маскировке, если б не глазастый подмастерье палача!
24.02.2025
– Полагаете, амулет был такой же, как ваш? – с точно выверенной долей благожелательного любопытства уточнила у него Гунивер.
Светские уловки пропали втуне – подмастерье только сильнее нахмурился.
– Шнурок от амулета, – угрюмо поправил он и спохватился: – Ваше Высочество. Амулеты всех уровней носят на одинаковых шнурках. Только касте Неназванных посвященных дозволяется использовать медные цепочки, но этой привилегией не пользуется никто. Даже верховный жрец носит свой амулет на кожаном шнурке, изготовленном в храмовой мастерской.
А остальные, надо полагать, дружно демонстрируют смирение и почтение. Все как один.
– Такое плетение больше не применяют нигде – оно оставляет узнаваемый след на коже, – угрюмо пояснил Зачари и снова налег на весла. Лодка заметно ускорилась, и я с трудом справилась с комком, подкатившим к горлу. – Ваше Высочество… я говорю об этом только потому, что уверен: ваше стремление к справедливости больше даже вашей красоты.
Ферранд сдавленно фыркнул – и лишь потом сообразил, что обращался палач к Гунивер, каким-то звериным чутьем безошибочно определив, кто здесь на самом деле принимает решения.
– А ты очень любишь риск, старший подмастерье, – протянул мой прекрасный принц, и в его интонациях мне почудилась острота фамильного меча.
– Признаю свою вину, Ваше Высочество, – смиренно подтвердил Зачари, и я с удивлением ощутила нечто весьма подозрительно напоминающее симпатию. – Разве иначе я посмел бы заговорить с Вашим Высочеством или рассказать о шнурках для храмовых амулетов?
– Тоже верно, – задумчиво кивнул Ферранд, но тепла в его голосе не прибавилось. Теперь в нем звучала самая настоящая братская ревность, и я с трудом сдержала смех: настоящей леди наверняка полагалось сделать вид, что ничего не заметила.
Во всяком случае, Гунивер именно так и поступила: попросту вернула разговор в деловое русло.
– Значит, торговка Синдриллон принадлежит храму, – произнесла принцесса, рассматривая свои руки. – Клеймят ведь только младших служек, верно?
Этой теме Зачари тоже не обрадовался.
– Только палачей, служек смерти, готовящих тела к погребению, смотрителей храмовых погостов и, конечно, всех подмастерьев, – сухо уточнил он, – чтобы чистая публика сразу видела, с кем имеет дело, и...
– ...могла дело не иметь, – снова не сдержалась я.
Подмастерье палача только усмехнулся и отрицать ничего не стал. Действительно, нужно быть небрезгливым и весьма далеким от суеверий человеком, чтобы водить дружбу с убийцей на службе храма – или с теми, кто постоянно возится с трупами. Среди горожан таких смельчаков было немного, и зачастую обыватели чурались даже жен и детей младших служек. Из-за этого профессии палача и могильщика постепенно превратились в семейные – из тех, что передавались от отца к сыну.
Гунивер, должно быть, подумала о том же самом, поэтому и заинтересовалась:
– Ваш отец тоже палач, господин Киллиан?
– И дед, и прадед, Ваше Высочество, – легко подтвердил он. – Семейное предание гласит, что мой прапрадед был пиратом, и когда он попался, перед ним поставили выбор: повешение или клеймо. Он выбрал жизнь.
– И пожертвовал награбленное храму? – полюбопытствовала принцесса.
Подмастерье со смешком покачал головой.
– Городу. Тогда храм еще не принял всех палачей под свое крыло. На службу Неназванному пришел только мой отец.
Принцесса рискнула оторваться от рассматривания своих рук и бросила на Зачари такой острый и заинтересованный взгляд, что, заметь он его, наверняка принял бы на свой счет и окончательно потерял голову – сперва в переносном, а потом и в прямом смысле. Но подмастерье палача продолжал прилежно грести, не смея заговаривать, пока к нему не обращались, и следил исключительно за зеленоватыми водами Бронзового канала.