Лялька пара не любила, быстро помылась и выскочила в прихожую, которая здесь называлась «предбанник», я быстро обмыла и вручила ей Андрейку, а вот Марусю пришлось отмывать в тазу в шесть рук (мои, Даринкины и Настины) — уж очень она орала и брыкалась, не желая мыться. В итоге детей мы быстро отравили домой, а сами остались париться. Ну, что я могу сказать? Была я несколько раз в сауне, но такое испытала впервые. Как меня Настасья веником хлестала — я думала, кожа слезет. Но нет, всё нормально было, даже хорошо — поры дышат, лёгкость во всём теле. Зря я сперва отказывалась, но Настасья — молодец, не стала слушать. Вообще, она оказалась хорошей баб… женщиной. Тоже мне во многом помогла: без неё и Даринки я бы не справилась, и меня бы просто «муж» прибил. Настька с ним поговорила, кстати, насчет меня. Судя по всему, ему моё состояние было безразлично — до тех пор, пока я могла продолжать работать. И он пообещал ей, что не тронет меня, пока ребёнок маленький. Да-а-а, возиться со мной тут никто не собирался, да и не было ни у кого такой возможности — дел выше крыше. Как-то незаметно я стала принимать дела этой семьи, как свои собственные, всё чаще говорила «мы», «нас», причисляя себя к этому семейству, забывая, что это — не моя жизнь. Нет, так дальше дело не пойдёт. Мне нужно время, чтобы всё проанализировать и обдумать. Как его выкроить? Ну-у-у, у меня же есть помощники, верно? В своё время я не зря была королевой школы: я всегда могла управлять людьми и организовывать их работу. Я считала это своим талантом и думала, что в дальнейшем это станет моей профессией. Что мешает мне организовать работу моих помощников так, чтобы выкроить время для себя? Я решила, что, как только достаточно вникну во все дела, так и сделаю. А пока буду наблюдать и учиться — с учебой у меня никогда не было проблем, всё-таки не в последнем заведении в Москве училась, да и в Кембридж не за красивые глазки взяли. Деньги деньгами, но всех подряд туда не принимают. Да, работа здесь бывает неприятна, да еще и требует определенных навыков, которыми я не обладаю — но жить захочешь, еще и не то сделаешь. А научиться можно всему.
После бани я напоила детей морсом, накормила и положила спать, а сама осталась ждать мальчишек и «мужа». Настасья давно уже убежала к себе — её мужу и сыновьям ведь тоже надо было ужин приготовить. Но девочки спать не хотели, пока не вернётся отец с братьями.
— Мам, расскази сказьку! — попросила меня Маруся.
Я попыталась отказаться, но Маруся захныкала, уверяя, что раньше я всегда после бани им сказку рассказывала. Ну, я и пересказала им сюжет «Ходячего замка» — уж очень я сейчас ассоциировала себя с несчастной девушкой, которую злая ведьма превратила в старуху. Хотелось бы верить, что я, как и она, пройду все испытания с гордо поднятой головой и обрету снова молодость и красоту, ну и любовь в придачу. Хотя можно и без последнего — мне еще учиться надо, я замуж раньше тридцати не собираюсь.
Сказка детям понравилась. Где-то на середине истории пришли наши мужчины, и мальчишки присоединились к числу слушателей, даже лесоруб вроде бы прислушивался — но на него я старалась даже не смотреть лишний раз. Мы с ним вообще почти не общались: я откровенно побаивалась с ним заговаривать, а он ко мне обращался с короткими фразами по делу, типа «что на обед?» или «передай свечу» или «встань и покорми ребенка, наконец!». Меня такое положение дел вполне устраивало.
Глава 4
Маруська после этой сказки на ночь от меня не отлипала и не отставала ни на шаг. Хотя она и раньше больше других детей ко мне была привязана — наверное, в силу возраста. И, глядя на неё, я понимала — ребёнок не может так сыграть любовь. Она действительно видит во мне свою мать, а это делает версию с амнезией более правдоподобной. Соседи, муж, даже старшие дети — все могут быть нанятыми актерами, но только не эта маленькая девочка. С ней я, как и с Андрюшей, чувствовала родственную связь. Это невозможно объяснить с рациональной точки зрения, только на уровне ощущений. Я просто чувствовала, что они мои дети. Я не говорю, что чувства не могут меня обманывать: возможно, всё дело в пресловутом материнском инстинкте, либо в том, что у нас установился близкий психологический и физический контакт (только их двоих я обнимала и целовала) — словом, я не разбираюсь во всех этих психологических вывертах. Сюда бы Розку — вот кто любитель порассуждать на тему модных психотехник. К старшим, особенно к Грише и Дарине, я не могла относиться как к собственным детям, и старалась воспринимать их просто как родственников, например, двоюродных братьев и сестер. Если трёхлетняя Маруська с натяжкой еще могла бы быть моей дочкой (если бы я её в 15 лет родила, ага), то остальные — точно нет. Если я сейчас попытаюсь представить себя мамой взрослых детей — то точно свихнусь. Нет уж, пусть лучше так — по крайней мере, пока я всё не выясню. И если — если я всё-таки приду к выводу, что у меня действительно амнезия, и это — моя реальная жизнь, тогда и начну думать, как с этим всем смириться и что предпринять дальше. А пока не стоит на этом зацикливаться. Не стоит, говорю.