— Конечно. Они еще это… философский камень искали.
— Правильно. Вот и я…
— Вы… алхимик? — удивленно спросил Валька старика.
— О, нет, — рассмеялся тот. — Но… Но, Валюх, собственными поисками философского, так сказать, камня я тоже занимался всю жизнь.
Валька смотрел на старика непонимающими глазами, думая, что тот сейчас выражается — как он любил это делать — в переносном смысле. А тот прямо с каким-то неожиданным вдохновеньем продолжал:
— Я научился воспроизводить худо-бедно любой печатный документ. Ты имел возможность убедиться в этом. Только, Валюх, «худо-бедно» — это нелестная, я бы даже сказал, позорная характеристика для плодов труда старого алхимика, с измальства ищущего свой философский камень. В том возрасте, в коем я тепереча нахожусь, мне следовало бы уже считаться даже не мастером своего дела, а виртуозом, маэстро! — как Николо Паганини со своей скрипкой… Понимаешь ли ты меня, Валюха?
Тот, надежно пряча улыбку, кивнул.
— Ну, а раз понимаешь, то знай, что первый отличительный признак мастера — наличие у него учеников. Или пускай даже одного ученика. Ведь это будет означать, что мастеру есть что передать потомкам, а раз так, то и жизнь свою он прожил не зря.
Валька, разумеется, сразу понял, кого имеет в виду наставник, и, скромно потупившись, пожал плечами.
— Спасибо вам, дядь Борь, — поблагодарил он старика, продолжая про себя улыбаться. Да уж, хороша наука: абонементные талончики и комсомольские билеты подделывать!
Но Борис Аркадьевич искренне удивился:
— За что спасибо, вьюноша?
— Как за что? — не понял тот. — За то, что вы передали мне тайну фотоцинкографии…
Вальку прервал хриплый хохот старика.
— Да помилуй тебя бог… — проговорил он сквозь смех. — При чем тут фотоцинкография? Или ты считаешь, что делать печатные формы для производств, типа Васькиного «Сампошива», это какое-то особое, таинственное искусство?
— Ну, а чему же еще вы можете меня научить? — с недоумением спросил Валька. — Моделей фотографировать? Так вы не хочете почему-то. А я ведь видел у вас на старом стенде фотки красавиц, — он кивнул в сторону скрытой зелеными шторами мини-прихожей, где до ремонта висели рекламные снимки. — Это же вы их фотографировали?
— Боже, о какой ерунде ты говоришь, — махнул рукой Кранц. — Модели, красавицы… Я хочу, чтобы ты знал — все, чему ты научился здесь, — это всего лишь подготовка к тому, что собираюсь открыть я тебе… Типа, как грунтовка перед покраской. А по сему, вьюноша, еще раз спрашиваю тебя: готов ли ты принять тайну, обладание коей направит твою жизнь по иной, доселе неведомой тебе тропиночке? И, помни главное — обратного пути у тебя не будет.
Валька невольно вспомнил упомянутую недавно поговорку: «Коготок увяз, всей птичке пропасть…» Тон старика и эти его загадочные метафоры заставили Вальку Невежина задуматься: а сейчас, даже без всякой тайны, обратный путь у него разве есть? Прежних заработков в салоне Кранца больше не будет. Для Леночки Павловой он быстро превратится в обычного студента; на следующий год, если не принесет справку в военкомат, уйдет в армию, а после… Что, после? Пустота? Жить ради собственной задницы, откармливая ее до той поры, пока голову не перевесит… Какой ужас! Какой ужас!
Нет уж, пускай и говорит старик, что «дело не совсем законное» — припомнил Валька его слова, — ничего страшного в этом, наверное, нет. Ну и что, что незаконное? Разве абонементы автобусные — законное дело? Небось, такую же чепуху и сейчас предложить хочет, и только так, на всякий случай, стращает тропиночками этими своими безвозвратными. В самом деле, не Родину же он ему продать предложит! Зато, говорит, дело денежное… И пусть сколь угодно твердит старый о всякой там глупой гордости, раз дело денежное, стало быть, соглашаться нужно. Тем более что другого выхода из сложившейся ситуации вроде как и нет…
Примерно так рассуждал тогда Валька Невежин. Но признаваться в своих корыстных интересах ему не хотелось, и он ответил Борису Аркадьевичу:
— Знаете, дядь Борь… Вы меня так заинтриговали этой вашей тайной, что я уже просто ради чистого любопытства соглашусь на все ваши условия.
Кранц хмыкнул:
— Условия… Условие у меня одно, вьюноша, — держать язык за зубами. И что бы ты ни услышал от меня, что бы не увидел здесь, в этом салоне, ни слова — слышишь? Ни слова никому!
— Да не болтун я, дядь Борь, — заверил его Валька.
— Буду надеяться. Ну, а дело, собственно, вот в чем, вьюноша… — Борис Аркадьевич набрал в грудь побольше воздуха, словно собирался разразиться длинной тирадой.