С кухни разносился аромат классического ирландского завтрака, а где-то в глубине квартиры матерился батя, пытаясь найти свои вещи, которые мать рассортировала в давние хорошие времена.
-Мэри! Я не могу найти свой костюм!
-Да на кой он тебе сдался? Ты собрался давать концерт в центре помощи беженцам или вести там светские беседы?
-Не... Ну, а вдруг пригодится, а я, так сказать, не по погоде.
-Лучше иди сюда и садись есть!
-Ладно... И нечего так орать, женщина.
-Что ты сказал?
-Люблю тебя, милая... О! Шон, здорова, герой!
Увидев меня в коридоре, папаня хромающей походкой добрался до моей тушки и попытался сжать меня в своих объятьях. Его крепкая хватка была уже не та.
Отойдя на полшага назад, глава семьи Салливан оглядел меня с головы до ног, озаряя тёплой улыбкой.
-Как хорош, чертяка.
-Ты тоже, бать. Есть ещё порох?
-Ну, а ты думал. Чёрт. Жаль вчера не пришёл, а то мне сегодня за руль...
Батяня продолжал говорить, сокрушаясь тому, что не может со мной выпить, а я же внимательнее рассматривал его всё это время.
Он постарел. Сильно скинул вес и теперь едва ли может использовать свой старый гардероб. Правая нога чаще вставала на носок, а сам он неосознанно вздрагивал, когда опирался на неё.
Его левая рука двигалась чуть хуже, а улыбка на этой же стороне лица была более вялой и пустой.
Волосы почти целиком покрылись сединой, а морщины испещрили лицо.
-Ну, чего застыл? Пошли, мамку обрадуешь.
-Да, пойдём.
Печально улыбнувшись, я смог выдавить из себя куда более радостные и позитивные эмоции. Не хотелось портить им настроение ещё больше.
Зайдя на кухню, первое, что мне попалось на глаза — это куча газет и мусорных пакетов, на скотч приклеенных к стенам, закрывающих дыру.
Все ходили в уличной обуви, а под ногами то и дело попадались крошки бетона и куски кухонных полок. Побитая посуда, переломанная микроволновка и помятый телевизор, что раньше стоял на холодильнике.
Вместо старого обеденного стола сейчас был поставлен гостевой, который раньше доставали на праздники. А любимая мамина скатерть торчала из мусорки, она была вся в проплешинах и следах копоти.
-Дорогой, сынок...
Прервав мои размышления, мама накинулась на меня с объятьями. Привычные слёзы из радости и выплеснутого волнения. Но они были даже приятны. Аккуратно приобняв её за спину, ласково сжимаю с объятиях, вдыхая аромат её волос, пропахших едой.
«Как в детстве».
Мелькнула у меня в голове шальная мысль, после которой я потёрся о макушку матери щекой, а её хватка в ответ стала лишь крепче.
-Решил тут заскочить к вам, узнать, как дела. Да и помочь с переездом.
-Конечно, конечно. Но пока садись лучше, я сейчас ещё приготовлю!
Ловко утерев выступившие слёзы в уголках глаз, мама метнулась обратно к плите, не слушая моих протестов.
«Ладно, можно и перекусить... Даже не помню, когда нормально ел за последнюю неделю».
***
Проводив взглядом машину родителей, которая свернула за угол и понесла их за пределы разрушенного города, по одной из немногочисленных безопасных дорог, вытаскиваю сигареты из кармана.
На душе было как-то пустовато и одиноко. Непривычно было понимать, что родители уезжают на другой конец материка, надеясь оказаться подальше от столь опасного места.
Но самое печальное, что в момент прощания мать дала волю эмоциям. Она ругала меня, бранила, умоляла и просила прекратить всё это, убеждая, что её материнское сердце чувствует, что ничем хорошим для меня это не кончится.
Стоило её словам прозвучать, как я сразу вспомнил своё отражение в зеркале.
-Скорее всего, ты права...
Подкурив, затягиваюсь противным дымом, который в этот раз не принёс успокоения, а даже наоборот, разозлили ещё сильнее. Хорошо, что я не ответил ей, так бы было ещё тяжелее, как будто нынешней меланхолии мало.
И вот я стою на разрушенных улицах Нью-Йорка и наблюдаю, как машина моих родителей уходит вдаль, превращаясь в маленькую точку среди пепла и разрухи. Их силуэты исчезают за горизонтом, оставляя одну только тишину, которая кажется ненормально шумной в этом опустошённом городе. Сердце сжимается, когда я вспоминаю последние слова матери:
«Такая жизнь не доведёт тебя до добра».
Эти слова как шипы в моем мозгу, острые и безжалостные. Я снова и снова прокручиваю их, словно застрявшую пленку. Она была права, конечно.
Я не могу отрицать, что в этом мире есть мрак и порок, которые плетут свои сети вокруг меня, но как же больно слышать это из её уст. Как же тяжело принимать простую истину, что набатом бьётся в голове.