- Здрасьте, - сказал я.
- Вот и объясни, как это ты с ними ходил и от собак бегал и лазал тут, - не отставала бабка. – Ты, может, синт?
- Я не синт.
- А ну, открой рот.
- Зачем?
- Открой.
Хоть атамекенов и учат уважать старушек, я уже давно не атамекен. Все-таки приоткрыл. Она придвинула свой острый нос вплотную и заглянула.
- Не, - глаза у нее были желтые, как у кошки, - не синт.
- А товарищи сказали – мы тебя предупреждали, - сказал дед.
- Опять чушь сказал, - отозвалась старуха, не сводя с меня задумчивого взгляда, - ты Хеско денег должен?
Я покачал головой.
- Или ты бездомный?
- Нет, сказал я, поднимаясь, - а вы?
- Слышал, Кенни? Наглый.
- Наглый да ладный, заяц шоколадный, - сказал дед, крутя колеса – я пошел от них к окну, бабка за мной, а дед за бабкой, как привязанный.
- А что это за Хеско такой? – спросил я, взбираясь по балкам к окну.
- Он не знает Хеско, - сказала бабка деду.
- Хеско лопнет, - сказал дед.
- Ты двадцать лет это говоришь. Ты не местный, мальчик?
- Нет, вчера приехал, - лег животом на широкое бетонное основание и высунулся в окно. Далеко внизу тонул в тени квадрат двора. Ничего интересного. И никого. Слишком поздно. Если они увезли отсюда Мао, то еще ночью. А что, интересно, сталось с Аркадием Петровичем, крысой? – А чего ему все должны? Он лут продает?
Я спрыгнул обратно. Старуха рассмеялась мне в лицо.
- Продает, но не лут. Он много чего продает. Чего в системе нету.
- А если вот он кого стрелами своими – что будет?
- Что будет – то и будет, пускай судьба рассудит, - сказал дед и огладил бороду, а старуха посмотрела на меня жалостливо.
Глава 7. Сумасшедшие
В тот год, когда Алик попал под дроны, атамекены прошли по черной полосе, и каждый вынес на себе немножко сажи несчастья –целый год мазало. Так говорили. Спустя три года мы снова кочевали через пожарище, но ничего не случилось, ни со мной, ни с другими, только старый Прол вымок на переправе, долго кашлял и умер, но он был старый совсем, старше Председателя. Я все ждал, что и я умру, но год кончился, а я даже не сломал себе ничего. Тогда стало окончательно ясно, что дело не в саже, а в том, что мы с Аликом поменялись байками, мой байк его и убил. Мне долго снилось, как я говорю «возьми мой», и все начинает гореть: байк, волосы Алика, снег под магистралью. Я просыпался и лежал потный, таращил глаза в перекрестье жердей наверху, а справа от меня никого не было. Потом это место занял мелкий Эгедей, огонь мне больше не снился, и я просто остался один.
В Атамекене легко быть одному, никто не знает, что ты один, повернись в любую сторону, наткнешься на чей-то взгляд, знакомую морду, и ты всем знаком. «А, вот Инч, мы знаем, откуда он идет и куда, это всего лишь Инч, опять чертов Инч притащился». «Ничего вы не знаете, - думал я, - в жизни вам не догадаться, куда я иду, о чем я думаю, вы и представить себе не можете, какой я». Иногда специально брал ведро, вроде за водой, а потом забрасывал его под телегу и шел проверить силки, и возвращался не с той стороны, куда уходил, но они все равно смотрели скучливо, без выражения: «Опять он шатался вокруг, вечно ходит без дела».
Зачем я сманил Мао к башням? Я ведь его даже не знал. И не было мне дела до того, как бы он зимовал там, между самодельным кладбищем, пустыми избами и стеклянной башней. Я, Инч-знать-вас-не-желаю, просто чуть с ума не сошел от одиночества. Слышал голоса и говорил с ними. Нашел дохлую ящерицу и рассказал ей об Алике. Мне нужен был Мао, и я потащил его с собой, чтобы он пропал от дурацких стрел в этом муравейнике.
- Мне надо идти, - сказал я старухе, - быстрее надо.
- Ты уж зашел – дальше некуда, - сказала она.
- Вы ничего не знаете.
- Хеско забирает свое, - сказал старик.
- Ладно, но сначала поешь, - старуха, как фокусник, выудила из-под стропил коробку, как в ячейках. – Мне одной много.
Она открыла крышку и стала доставать бутерброды в оболочке, газировку и все то, на что мы еще на свалке с Мао насмотрелись. Мао любил газировку.
- Спасибо, но мне надо…