На деле место оказалось не настолько ужасным, каким помнилось ему общежитие, но тоже далеко не фонтан. Тесная каморка, куда набилось куча народу. Всё какое-то убогое, допотопное. Народ галдел, орал, хохотал. И пил водку.
Артур сел в самый угол, в веселье он не участвовал, а только наблюдал за Мариной. До чего же она красива, замирало его сердце.
Она тоже время от времени поглядывала в его сторону и улыбалась, потом вдруг поднялась, обошла стол и села рядом с ним. Артуру казалось, что комната перед глазами покачнулась и поплыла. А пульс забарабанил так, что в его стуке на несколько секунд потонули и гвалт, и крики, и хохот.
– Тебе скучно? – спросила Марина.
Он мотнул головой.
– А почему ты ничего не ешь и не пьёшь?
Почему он не ест? Артур бросил взгляд на стол, где посередине стояла чугунная сковорода с жареной картошкой, а на нескольких тарелках лежали солёные огурцы, какие-то, наверное, грибы, квашеная капуста, докторская колбаса, накромсанная толстыми кружками.
Гости говорили «У! Какой пир!», а Артур, с детства приученный даже дома обходиться ножом и вилкой, думал: «Какой кошмар». Есть толпой из общей сковородки он бы смог разве что под пытками.
Но Марина ждала ответа. Сказать ей правду, что ему это претит, он не мог – невежливо. Поэтому просто пожал плечами. Но Марина не согласилась.
– Нет, Артур, так дело не пойдёт. Не хочешь водку, давай со мной вина?
Ну как ей откажешь? Артур бы, наверное, и яду из её рук выпил с блаженной улыбкой на устах. Зажмурившись, опустошил стакан. Затем ещё один. Или не один? Артур со счёта сбился.
Опыта возлияния он не имел ровным счётом никакого. И тут сразу же захмелел.
И надо же – робости как не бывало. Язык, который постоянно его предавал, становясь деревянным в присутствии Марины, сейчас молотил без устали. Речь текла рекой. Слова и целые цветистые фразы давались ему легко и просто. И вообще всё вдруг стало нипочём. Он даже осмелел настолько, что обнял её за плечи и, кажется, пытался чмокнуть в щёчку. Это он уже плохо помнил. А что было потом – не помнил вовсе.
Но и этой малости ему хватило, чтобы на следующее утро, вспомнив, похолодеть от ужаса. Как он мог?! Да он же теперь в глаза ей не посмеет взглянуть.
Фотографии, конечно, потом были – скинула староста, удружила. После них ему стало ещё во сто крат хуже, потому что фотки оказались такие, что уж лучше бы их вовсе не было.
Какой же он там был ужасный. Рубашка нараспашку, улыбка во весь рот наиглупейшая, а глаза вообще косые. Зато кадры с Мариной удалось раздобыть, хоть какая-то радость.
Она, наоборот, на всех снимках казалась чем-то очень удручённой. Наверное, ей тоже не понравилась такая разнузданная гулянка, решил Артур.
Хорошо, что после этой злосчастной вечеринки начались каникулы.
Была надежда, что за две недели его позор забудется, и чувство стыда утихнет. Надежда надеждой, но каникулы он провёл в жесточайшей хандре.
Мать допытывалась, что не так. Предлагала поехать в Церматт, покататься на лыжах, подышать альпийским воздухом. Но Артуру не хотелось никуда. Его терзали стыд и тоска. И неизвестно – что больше...
10
Однако всё рано или поздно забывается.
Правда, как оказалось, не всеми. Одногруппницы над ним больше не подтрунивали, зато Марина резко изменила отношение к Артуру. Она вдруг стала холодна и колюча. А порой и откровенно язвила, стараясь уколоть его побольнее.
Чаще всего она его демонстративно не замечала, а уж если обращала своё внимание, то непременно говорила что-нибудь типа: «Не запыли костюмчик». Ну, конечно, ходить на учебу при параде, оказывается, чистое пижонство. Или «Не надорвись» – это когда по просьбе физрука Артур перетаскивал в спортзале маты. И ещё шмоточником его однажды назвала. А если он приезжал или уезжал на машине матери при ней, она непременно смотрела на него не то с насмешкой, не то с презрением.
Артур ничего не понимал.
Почему она так? Ни он первый, ни он последний, кого забирают на дорогих тачках. Уж с дюжину мажоров на их факультете точно наберётся. Почему она только Артура высмеивает? И главное, с чего вдруг так внезапно, ведь нормально же всё было. Улыбалась раньше, здоровалась, а теперь-то что? Да и вообще, разве он виноват, что его родители не бедствуют?