Мне, акыну, девяносто лет,
Я свидетель всех народных бед.
Мои песни ветер степью носит,
Звезды в небе шепчут обо мне.
Снова песню сердце мое просит,
Я ее спою вам в тишине,
В дни, когда летал орел двуглавый,
Черной тенью омрачив простор.
Ринулись вы смело в бой кровавый,
Запалив восстания костер.
И дымилась даль степей багрово,
Вы дрались отважно и сурово.
Умирали стоя, но вперед
Звал других ваш соколиный взлет.
Подвиги я нынче ваши славлю,
В песенном огне я сердце плавлю.
Ждал я долго встречи этой час,
И дождался. Я пою для вас.
Свое приветствие Нашей готовил в мучительные бессонные ночи. Четыре года он жил этим днем. Ждал его и дождался...
Люди оживились, слушая акына, и вот уже радость охватила всех. Твердою походкой беженцы подходили к акыну, подносили руку к груди в знак сердечной благодарности и жали его сухую сморщенную ладонь. Нашей всматривался каждому в лицо и называл имя. Старик никого не забыл:
— Ташен... Бакен... Муса...
Наступили сумерки. Беженцы разбивали лагерь, воздвигали юрты, мастерили шалаши. Многие ушли к родственникам. Над озером Айна-Куль раздавались веселые голоса, смех девушек, плач детей и лай собак. Аул, окутанный вечерним дымом, ликовал...
Целую неделю жители его готовились достойно встретить беженцев, вернувшихся с чужбины. Женщины накапливали кумыс, пекли баурсаки, кололи упитанных баранов. Из подземных печей шел дым, пахло гарью. Во всех юртах началось угощение... .
Сагатов в юрте у матери, сидя за кумысом, обсуждал с членами комиссии, как лучше устроить беженцев. Левобережные, приальпиңские луга реки Кастек целиком принадлежат казачьей станице, ими владеет пятерка кулаков. Часть лугов возле озера Айна-Куль отошла к казакам после восстания. Вернее, они просто ее отобрали. Как быть? Возвратить эту землю аулу или переселить беженцев в станицу, в национализированные дома, а землей наделить потом... Как лучше?
Сугурбаев посмотрел на Фальковского.
— Что скажет землемер?
И вот пришла бархатная звездная ночь, всегда прохладная на озере Айна-Куль. Луна медленно выплывала из-за горных вершин.
На берегу озера, на камнях сидели Вера Павловна и Гульжан. Они ждали Бакена. Он сам назначил свидание Гульжан и почему-то медлил. Видно, не может вырваться, сидит с комиссией.
По казахскому обычаю, влюбленным неприлично встречаться при родственниках. Тайна их сердец никому не должна быть известна.
— Идет! — сказала Вера Павловна прислушиваясь.
Гульжан увидела высокую фигуру джигита и затаила дыхание. Бакен чуть не бежал к озеру.
— Гуля!
Джигит, не владея собою, бросился к девушке и сжал ее в объятиях. Он долго целовал ее молча, как будто слова могли омрачить радость встречи. Вера Павловна смахнула навернувшиеся слезы. Она вспомнила погибшего Смена.
Встреча после длительной разлуки была радостная. Чтобы не мешать влюбленным, Вера Павловна покинула их.
Потом Бакен, держа в ладонях руки Гульжан, рассказывал ей о годах, прожитых в Китае. При свете луны он видел только бледное лицо девушки и ее влажные глаза.
Они сидели до поздней ночи, прижавшись друг к другу.
- Гуля! Я хочу тебя спросить...
Сердце Гульжан подсказало, какой вопрос задаст Бакен. Конечно, она ответит согласием. Недаром она ждала его четыре года...
— Гуля! А все же, где сейчас может быть Жунус? — спросил Бакен.
Глава шестая
В ту ночь, когда Фатима видела во сне мужа, Жунус, скитавшийся по земле узбеков, ехал из Маргелана в Фергану. Он сопровождал имама Агзама, имевшего чрезвычайное поручение эмира Бухары встретиться с ученым шейхом из Хиндустана. Только очень немногие знали, что шейх прибыл для «спасения мусульманской веры» в Туркестан.
В Маргелан путники добрались поездом, раздобыли здесь провожатого у местного муллы и вместе с ним выехали в Фергану. Проводник держал путь по долине, заросшей густым кустарником. Ночь была темная. Грозовые тучи обложили небо. Жунус хмуро молчал и зорко вглядывался в темноту. Имам бормотал под нос молитвы, потом, доверившись провожатому, успокоился и замолчал.
Припоминая встречу с эмиром, Агзам старался разгадать тонкий намек его о шейхе, как о спасителе веры, Имам даже усмехнулся. В такое время, когда вместе с крушением жизненных устоев подвергались сомнению сама незыблемая основа веры, ее не может спасти приезжий шейх. По мнению имама Агзама, для спасения Средней Азии от нашествия голодных кафиров с севера нужна острая сабля.