— Я — партследователь: Мне поручено уточнить некоторые неясные моменты вашей биографии. Попрошу вас ответить на некоторые вопросы.
Режев раскрыл папку, и Сагатов, скосив глаза, увидел анкету, заполненную им при вступлении в партию.
— Отца вашего зовут Жунусом. Насколько мне известно, у казахов фамилия всегда производится от имени отца... Неясно, почему вы Саха Сагатов, а не Саха Жунусов?
Сагатов насторожился.
— У казахов фамилию дают не только по имени отца, но и деда.
— Первый раз слышу! — Режев покусал тонкие губы.— Это правда, что ваш отец был участником восстания шестнадцатого года?
— Да. Он был командиром отряда. Я ведь указывал это в анкете.
— А где Жунус сейчас?
Теперь Сагатов догадался о цели вызова. Сердце его сжалось.
— Не имею понятия! — неуверенно ответил он и смутился от мысли, что ему могут не поверить.
— Вы с ним поддерживаете связь?
— Странный вопрос! Если я не знаю, где он, какая может.быть связь?
— А если бы знали? .
Вопрос поставлен в упор. Что бы он сделал тогда? Волна крови ударила в голову и тут же отхлынула. Саха сжал пальцы.
— Что бы я сделал? Рассказал бы вам все, ничего не скрыл!
— Жунус бросил семью?
Сагатов промолчал.
— Он бросил семью? — настойчиво повторил Режев, не спуская глаз со своего собеседника.
— Бросил.
— А что бы вы сделали, если вдруг узнали, что ваш отец ушел к басмачам?
Саха ждал самых коварных вопросов, но только не такого. Он втянул голову в плечи и опустил глаза. Режев откинулся на спинку кресла и не сводил с него взгляда. Продолговатое лицо Сагатова побледнело. Густые сросшиеся брови на нем стали словно еще чернее, а широкий лоб вдруг прорезался тремя глубокими складками.
Саха через минуту поднял голову и, посмотрев в упор на Режева, глухо ответил:
— Отрекся бы.
Режев молча кивнул головой и стал задавать вопросы. Секретарю обкома они показались не только нелепыми, но и оскорбительными. Следователь настойчиво допытывался, не состоял ли Сагатов в партии «алаш»? Нет ли у него родственников, служивших в белой армии? С кем из алаш-ордынцев был связан его отец Жу- нус? Режев переспрашивал трудные казахские имена и записывал их на листке бумаги. После продолжительной и довольно нудной беседы, когда все вопросы были исчерпаны, он снова вернулся к Жунусу:
— Чем вы можете доказать, что порвали связь с отцом?
— Только честным словом коммуниста. Других доказательств у меня нет и быть не может.—Саха даже пожал плечами, выразив недоумение.
Лицо Режева сделалось суровым, и он сказал ледяным голосом: .
— Вам придется дать письменное объяснение об отце и своих взаимоотношениях с ним!
Партследователь встал, дав понять, что разговор окончен. Саха покинул кабинет, чувствуя себя оскорбленным. Қогда он вышел на улицу, город, залитый солнцем, уже не показался ему радостным и счастливым. Расстроенный, он бродил по ташкентским улицам, вспоминая беседу с партследователем, его вопросы и свои ответы. Прожитая Сагатовым жизнь была очень коротка, но за свои двадцать четыре года он пережил очень много. Во всяком случае, он не заслужил, чтобы к нему относились с недоверием. Вся жизнь его как на ладони. Он не совершил ни одного поступка, порочащего честь коммуниста. Верненская организация знает его получше, чем партследователь Режев.
Просидев в тенистом сквере часа два, Сагатов направился в гостиницу. В вестибюле он спросил у дежурной:
— В каком номере остановился Фурманов?
— В третьем .
Дмитрий Андреевич писал, сидя за столом. Увидев мрачное лицо вошедшего друга, он закрыл тетрадь.
— Почему такой кислый?
Саха попробовал улыбнуться, но улыбка получилась кривая. Фурманов внимательно взглянул в глаза и сказал:
— Пойдем пообедаем!
По дороге в столовую Сагатов рассказал о допросе, который ему учинил Режев.
— Кому-то ты, видимо, наступил на мозоль,— заметил Фурманов.— Вот и нажил себе врага.
— Не имею понятия кому именно...
— Я думаю, корни всей этой чепухи надо искать в Семиречье. Помнишь, на пленуме обкома записку прислали в президиум: «Пусть Сагатов расскажет о своем отце».
— Помню.
— Кто здесь работает из семиреченцев?
— Кажется, Кожаков.
В столовой за обедом, когда они разговаривали о Режеве, Сагатов сказал с горечью:
— Но так работать невозможно! Поговори с Фрунзе, пусть он поможет мне ехать с тобой на Западный фронт.