Сугурбаев испытующим взглядом обвел аксакалов, стараясь прочесть их мысли. Аксакалы тяжело вздохнули. Неужели опять воевать?
Молчание длилось недолго. Его прервал Хальфе:
— Казахи, верные потомки Магомета, поднялись против русских в шестнадцатом году по велению самого аллаха. Но многие невежды не поняли его воли и, бросив оружие, бежали в Китай вместо того, чтобы умирать за веру. Весь мусульманский мир протягивал тогда нам руку помощи. Но ваши вожаки струсили и предали вас. За это бог еще накажет всех, кто до сих пор не отомстил за погибших мусульман. Аминь!
Хальфе провел ладонями по лицу. ’
Аксакалы вздрогнули при последнем слове: что это? Мулла просит аллаха наказать их? Ведь «аминь» означает — «да будет так»!
Хальфе заметил произведенное впечатление и продолжал монотонным голосом, каким говорят муллы:
— Дорогие мои, аллах справедлив и предохраняет нас от бедствий и гибели! В его предзнаменованиях мы должны видеть грядущие страшные дни... Слыхали вы, что бог возвратил на нашу землю с того света несчастного Тлеубая? Вы знаете, кто такой Тлеубай? Он грешник, богохульник, исчадие ада! Многие из нас думают, что он действительно уснул. Нет, всевышний возвратил его с того света, чтобы вы поняли волю аллаха и отомстили за дни скорби и печали. Верно я говорю, мои дорогие?
Седой аксакал воскликнул: ,
— Аминь! Если мы не исполним воли аллаха, он пошлет нам бедствие!
— Воистину так! — поддержали его другие аксакалы.
Когда затих шум, Сугурбаев сказал: .
— Аксакалы! Хальфе говорил здесь, как мулла. Он верит, что смерть Тлеубая — божья кара. Это его дело! Я, как представитель советской власти, должен сказать,
что церковь отделена от государства. Власть не вмешивается в дела веры. Это частное дело советских граждан. Но я толкую по-своему это событие. Тлеубая отравили казаки. Тлеубай просил у русских землю, а ему дали яду. Если вы будете ходить поодиночке за землей, вы ничего не получите. Надо действовать вместе, дружно. В единении сила! Так учит не только коран, но и советская власть. Казахи должны выступать все, как один.
— Наши джигиты устали! — мрачным голосом произнес аксакал, сидевший у входа в юрту.
—- Хороший джигит приобретает покой только в могиле! — скдзал мулла.
— Нам не к чему враждовать с русскими! — твердо ответил тот же аксакал.— Если новая власть наша, то и земля...
— Власти у казахов еще нет! — перебил его Халь- фе.— Пока в Кастеке русские, о какой власти ты говоришь!
— А ты хочешь, чтобы снова лилась кровь? голос аксакала задрожал от негодования.— У меня убили двух сыновей...
— Они погибли за веру! — поспешно ответил Халь- фе.— И уже получили там свою награду — вечное блаженство...
Сугурбаев поднял руку.
— Аксакалы! Мы собрались сюда не для спора.
Шум стих. Аксакалы покинули юрту. Сугурбаев сидел скучный и курил папиросу за папиросой...
Ночью кто-то перерезал постромки сугурбаевской коляски. Это был намек: не езди в наш аул, Сугурбаев понял его и поспешил покинуть Айна-Куль.
Глава двенадцатая
Фальковский всегда придерживался правила — дружить с тем, кто полезен. После скандала с Тлеубаем, землемера потянуло к Сотникову. Если бы не хорунжий, этот полоумный мог полоснуть его ножом.
Фальковский подошел к большому бревенчатому дому под зеленой железной крышей; Не успел он открыть калитку, как на него бросился огромный лохматый пес.
На счастье, из дома выбежал босой парнишка, в длинной розовой рубахе, с растрепанными волосами цвета меди.
— Джигит, цыц!
Пес поскулил и, поджав хвост, убежал в глубь двора. — Придумали кличку!—одобрительно усмехнулся Фальковский, поднимаясь на высокое крыльцо.
У порога землемера встретил сам Сотников. Глаза его вопросительно остановились на госте.
Фальковский понял взгляд хозяина и ласково улыбнулся:
— Говорят, незваный гость хуже татарина?
— А говорят и так: пошли бог гостей — и хозяин будет сытей! Милости просим!
Сотников крепко пожал руку землемера и пригласил его в комнату.
На подоконнике и на полу стояли в горшках густые, ветвистые, любовно выращенные цветы — лапчатый фикус, пунцовая герань, золотистый огонек. Они скрадывали свет, и, хотя стоял солнечный, ясный день, в комнате было темновато.