— Теперь все будет хорошо! — успокоил Фурманов своего друга.— Михаила Васильевича я знаю. Если он пообещал, все сделает...
На следующий день Саратов провожал Фурманова в Москву.
Дмитрий Андреевич стоял в тамбуре вагона и махал фуражкой. Когда поезд тронулся, он, чуть подавшись вперед, крикнул: «Будь...» Сагатов не расслышал последнее слово. Будь кем? Чем?...
Вот проплыл перед глазами последний вагон, и Саха вместе с толпой провожающих покинул перрон. На душе у него было тоскливо — он расстался с верным и любимым другом...
Всю дорогу от вокзала и до ТуркЦИКа Саха шел, вспоминая свои встречи с Фурмановым, тяжелые дни мятежа в Верном, незабываемые часы, проведенные в тюремной камере, когда смерть была совсем рядом.
Заместитель председателя ТуркЦИКа Рахимов принял Сагатова холодно, был не в духе, куда-то спешил. Об участниках восстания тысяча девятьсот шестнадцатого года, находившихся в Синьцзяне, сказал коротко:
— Ну и хорошо, что они задерживаются там. А если бы хлынула разом вся сорокатысячная орда? Что бы вы стали делать? Вы не можете устроить какую-нибудь тысячу прибывших первой партией? Учтите, поступает много жалоб, люди скитаются без крова, умирают от голода. Придется за это ответить!
Сагатов пытался возразить, но Рахимов не захотел слушать.
— Сейчас мне некогда. К вам выезжает специальная комиссия по устройству беженцев. Она разберется во всем.
Саха вышел из кабинета Рахимова возмущенный. Он не ждал такого приема от руководителя республики. В приемной Сагатов столкнулся с широкоплечим жгучим брюнетом в ослепительно белом костюме. Брюнет кивнул ему и прошел в кабинет Рахимова без доклада.
— Кто это? — спросил Саха у секретаря.
— Кожаков.
— Земляк! А я и не узнал даже! — Мелькнула мысль рассказать Кожакову о разговоре с Рахимовым, но он отогнал ее сразу. Не стоит... Какой толк?
Не успел Сагатов спуститься с лестницы, как его догнали Рахимов и Кожаков. Втроем они вышли на
улицу. Рахимов сел в коляску и укатил. Кожаков дружелюбно поздоровался с Сагатовым, как со старым знакомым, и тут же пригласил на обед.
— Земляки же мы... Так давно не виделись...
Сагатов охотно принял приглашение. Они прошли пешком до квартиры Кожакова — он жил в центре города:
Хозяин угостил семиреченского гостя узбекским пловом и отличным виноградным вином. «Неплохо живет»,— отметил Сагатов, разглядывая стены, затянутые текинскими коврами и шелковыми сюзаннэ.
За обедом Кожаков много ел и много пил, весело шутил, рассказывая смешные истории из ташкентской жизни. Саха почувствовал, что хозяин избегает вести деловой разговор при жене. После обеда он увел гостя в кабинет.
— Садись, брат, поговорим по душам.— Кожаков усадил Саху на тахту, покрытую текинским ковром, сам сел рядом.— Ну, рассказывай, как там жизнь идет в родном Джетысу?
Кожаков курил, пуская голубоватый дым колечками. Он спиралью тянулся к раркрытому окну.
— Ничего. Как говорят русские — живем да хлеб жуем.
— А может быть, не хлеб, а камчу?
— Камчу?! Это от кого?
— От русских казаков. Что, тебе неизвестно?
— Что-то не слышал...
— Выходит, мы здесь лучше вас знаем, что творится в Джетысу. Может быть, тебе неизвестно, как живут беженцы, вернувшиеся из Синьцзяна? Могу сообщить — ЦИК располагает большим материалом... Казахам, прибывшим на родину, негде жить. Землю их забрало казачество.— Кожаков сделал небольшую паузу и положил руку гостю на колено.— Выселять надо казаков из станицы, а их дома передавать этим бейшара. Иначе плохо будет...
— А разве другого пути нет?
— Нет.
_ Ну, что же, тогда, видимо, придется меня снять, а послать туда вот хотя бы вас. Вы сумеете устроить бейшару...
Кожаков деланно засмеялся.
— Не надо кипятиться. Какой горячий! Никто не думает отбирать твой пост. Но казах нигде не должен забывать, что он казах...
Разговор не клеился. Сагатов стал собираться домой. Хозяин не удерживал. Они расстались взаимно недовольные друг другом...
Саха шагал в гостиницу и раздумывал: почему Кожаков пригласил его к себе?
В эту ночь он долго не сомкнул глаз, стараясь найти ответ на мучивший его вопрос. Но так и не нашел.
Саха приехал на вокзал перед самым отходом поезда. Попутчики — двое мужчин и женщина — уже расположились на своих местах. Вкупе было темно, и он не сумел как следует разглядеть лицо женщины. Устроившись на противоположной нижней полке, Сагатов заснул не сразу. Он перебирал в памяти ташкентские впечатления и думал об отце: «Неужели Жунус на чужом берегу?»