— Это какой? Жить под открытым небом?
— Пока жить, кто где может: в шалашах, под телегами. А тем временем строить саманные дома.
— Почему этот вопрос не согласовали с обкомом?— спросил Сагатов.
— Я написал вам. Но ответа до сих пор не получил.
— Когда писали?
— С неделю назад.
Сагатов задумался: куда девалось письмо? Неужели Цун-ва-Зо врет? Что-то тут неладно!
— Где Сугурбаев?
— Живет в Кастеке.
Сагатов нахмурился.
— Поезжайте в соседние аулы и проводите сбор скота в помощь пострадавшим. С комиссией побуду я.
— Хорошо! — согласился Цун-ва-Зо.
И вот Сагатов приехал в аул. Гульжан молча следила за братом. Она не понимала, как может он отвечать за пожар...
Улучив удобную минуту, девушка поделилась новостью с Сахой.
— Есть весть об отце!
Гульжан была уверена, что брат выслушает ее с интересом, но ошиблась. .
— Какая? — спросил он равнодушно.
— Месяц назад отца видели в кишлаке на бухарской стороне, его ранили басмачи.
— Басмачи? — переспросил Саха.
— А говорили, что он сам басмач!—с недоумением произнесла Гульжан.
«Сам басмач... Так, наверно, говорят и в ауле...» — подумал Саха и спросил:
— Что же ты хочешь?
— Может, пошлем за ним? —Гульжан смахнула с глаз слезы.
— Ты матери сказала?
— Нет.
— Не надо. А насчет того, чтобы послать человека, подумаем. Но только стоит ли?
Гульжан смотрела ему в глаза и думала:
«Стоит ли? И это говорит родной сын...»
Глава двадцать третья
Сугурбаев прикатил в Айна-Куль на двуколке Сотникова. Вид у него был растерянный.
— Ну, как идут дела?—спросил Кожаков, усадив гостя на ковер рядом с собой,
Плохо!
— Почему?
— Нельзя работать. Бьют по рукам.
— Кто?
— Ваш Сагатов да еще Басов, председатель Чека.
— За что же?
Сугурбаев заговорил торопливо, словно боясь, что его прервут и не станут слушать.
— Вы видели, как живут несчастные беженцы? Давно надо было выселить станичников из Қастека и отдать их дома казахам. А ваш Сагатов виляет, боится обидеть русских.
Қожаков хмуро молчал.
— А Басов! Это же секира! Не разбирается и рубит всех подряд. Сейчас в Кастеке производит дознание: кто поджег аул. Хочет запутать землемера и меня. Прошу вас вмешаться...
— Хорошо. Но скажите, кто, по вашему мнению, устроил поджог?
— Русские, казаки. Правда, возникло еще подозрение! не замешан ли кто-нибудь из беженцев.
— Из беженцев? С какой целью? — Қожаков в недоумении пожал плечами.
— Видимо, мстят русским.
— Чепуха! Мстят русским, а поджигают свой аул?
— Ветер, говорят, не в ту сторону дул...
Не успел Сугурбаев уехать, как к Кожакову пришли с жалобами аксакалы. В один голос они требовали выселения казаков из Семиречья. Явился и Бозтай с заявлением на Бакена. В то утро, когда загорелся аул, Бозтай видел Бакена на берегу озера. Как раз через несколько минут и начался пожар. Значит, дело его рук. Он разжигал костер...
— А с какой стати он стал бы предавать огню свой родной аул?
— Он целился на Кастек. А ветер в тот день дул со стороны станицы.
— Кто он такой, этот поджигатель?
— Друг Жунуса, отца Сагатова.
Бозтай зашептал с таинственным видом:
— Есть один человек, он знает о нем много. Поговорите с ним.
— Хорошо. Пусть придет.//
Бозтай побежал за Хальфе и сам привел его к Кожакову.
— Сын мой, я много слыхал о тебе! — начал мулла.— Пусть твоим мыслям сопутствует всевышний. Аминь!
— Пусть исполнится ваше желание! — по старому обычаю ответил Қожаков на благословение муллы.— Мне сказали, вы хорошо знаете отца Сагатова.
— Аминь. Знаю с детства. Он учился у покойного Кадыр-муллы. Я часто угощал его розгами за ослушание* Он бросил школу и стал высказывать еретические мысли. На него нельзя положиться, как на мусульманина.
— Говорят, Жунус не любит русских?
— Бог свидетель моим словам! Человек сомнительный. Его отдали на попечение имаму Агзаму. Он должен вернуть Жунуса на путь истины.
— А сын его?
— Саха? Безбожник. Продался русским, хочет жениться на русской и принять их веру.— Глаза Хальфе гневно сверкнули.— Кафиры отобрали нашу землю и выживают нас. А Саха на их стороне. В мечети мы его предали проклятью. Он теперь не мусульманин. Но мы позаботимся сохранить его дущу для ислама...
Кожаков опешил. При нем, представителе власти, мулла, не стесняясь, выражает готовность уничтожить коммуниста.
— Мулла,— сказал Кожаков поднимаясь, — если я еще раз услышу такие слова, я вас велю арестовать!