Саха не замечал необыкновенной красоты осени в горах. Теперь он не отрывал взора от прекрасной панорамы гор, вдыхая свежий воздух.
Левая рука его не действовала, при движении боль усиливалась. Очевидно, был задет нерв. Сагатов болезненно переживал травму руки: не хотел быть инвалидом в двадцать четыре года.
Он много думал о Глафире, с ней он чувствовал себя спокойно, но когда опа уезжала в город, сердце точило тоскливое одиночество.
Сегодня Глафира доставила Сахе большую радость. Она привезла из Верного Нашена. После пожара акына увезли в больницу, и он, подлечившись, чувствовал себя окрепшим, мог ходить без посторонней помощи, опираясь на тонкую палочку.
Сагатов с детства любил Нашена как вечного искателя правды. Его стихи, в которых был слышен стремительный бег степных коней, знали наизусть в аулах. Они проникали даже в тюрьму, когда Сагатов томился за решеткой.
Нашей в круглой лисьей шапке и светло-коричневом халате вошел в комнату, чуть закинув голову. Его скуластое живое лицо было бледным, серые глаза излучали теплоту. Следом за акыном шагал Тлеубай.
Сагатов усадил гостей на диван и, пододвинув стул, сел напротив.
— Ты меня, сын мой, бережешь, как хрупкое стекло. Думаешь, что старые кости могут сломаться? — Нашей хитро прищурил глаза.— Нет, я еще поживу на страх врагам. Моя песня не устарела.
— Она только расцветает,— почтительно заметил Тлеубай,— как яблоня.
— Яблоня! — повторил задумчиво Нашей и заговорил неторопливым тихим голосом: — Твой отец, Саха, рассказывал мне, что он в детстве посадил у горного источника Айна-Куль яблоневый отросток. Несмотря на холод, ветры и бури, дерево принялось и стало давать плоды. Так и. наша жизнь! Она поднимается к высотам счастья.
Акын помолчал и спросил еще тише:
— Но где сейчас Жунус?
Вопрос Нашена острой болью отозвался в сердце Сахи.
— я сам готов об этом спросить у вас, дорогой акын.
— Мне сказали, что он ищет счастье.
Саха болезненно поморщился. Ему не хотелось говорить об отце.
Нашей откинул голову назад и строго сказал:
— Я должен возвратить его в родной Джетысу, нельзя забыть этого человека.
— Теперь уже поздно! — вздохнул Саха.— Мой отец пошел не той дорогой. Наш народ будет смотреть на него с презрением.
— Заблуждение не есть преступление. Я пошлю к нему человека. Попытаюсь вернуть его в родное гнездо.
— Стоит ли, дорогой акын, беспокоиться,— перебил Сагатов и, чтобы переменить неприятную тему разговора, обратился к Тлеубаю: — Как курсы?
— Через месяц закончу.
— Не придется кончать,— сказал Саха.— Время не ждет. Надо ехать в Қастек, наделять беженцев землей. Ты лучше других справишься с этим делом... •
В комнату вошла Глафира и пригласила гостей к столу. Когда она вышла, Нашей произнес с усмешкой:
— В аулах возмущаются, что ты женился на русской: Ко мне на днях приезжали в больницу и рассказывали...
Саха покраснел и ответил сквозь зубы:
— Во-первых, я еще не женился. А во-вторых, кому какое дело до моей личной жизни?
— Сын мой! Я передаю тебе мнение аксакалов, а не свое. Для меня она хороша. Ты женись.
— А как же, Нашеке, вы будете разговаривать с ней, когда приедете к Сахе? — спросил Тлеубай.
— А так же, как в больнице. Я одно слово по-русски, она одно слово по-казахски. Так мы и разговаривали. Она пришла ко мне и говорит: «Сагатов салам прислал!» Я ей в ответ: «Жаксы, кзымке!» Что тут понимать?
Саха с Тлеубаем рассмеялись.
— Саха! Приглашай гостей! — крикнула из соседней комнаты Глафира.— Будете за столом разговаривать.
— Идем, идем! — ответил по-русски Сагатов и, взяв акына под руку, помог ему подняться.
А на другой день к Сахе приехали Гульжан и Бакен. Гульжан бросилась обнимать брата и всплакнула, увидев руку на марлевой повязке.
— Выздоровевший, как говорят китайцы, что новорожденный. А наш новорожденный уже ходит! — воскликнул Бакен, пожимая руку Сахе.
Саха, обняв сестру и ее жениха, с удовлетворением смотрел на их сияющие лица.
— Мама выплакала ведро слез за это время! — сказала Гульжан.
— Что же вы не взяли ее с собой?
— Қто же останется дома?
— А почему вы так долго не приезжали ко мне? — упрекнул Саха Бакена.
— Гульжан обиделась на вас. Не хотела ехать.
Девушка покраснела и с укоризной посмотрела на него.
— За что?
— За то, что вы не заступились за меня, когда я сидел в тюрьме...
— Ну, на это нельзя обижаться, мой дорогой. Басов не мог поступить иначе.