— Это он шутя, Саха! — успокоила Гульжан брата.
— Я бы хотел посмотреть, как Саха себя чувствовал после такой шутки! — проворчал Бакен.
— Ну ладно, вы подождите здесь. Угощайтесь пока яблоками. Я разбужу Глафиру,— примирительным тоном сказал Сагатов и ушел...
— Гульжан? — воскликнула Глафира.
Гульжан порывисто обняла ее. Они поцеловались по родственному, как сестры.
— Я давно хочу вас видеть. Мне столько интересного про вас рассказал ваш брат!
В казахском, без рукавов женском жилете из красного бархата, тесно облегавшем талию, в широком платье со сборками, она показалась Глафире красавицей.
Женщины сразу удалились, желая поговорить наедине и поближе познакомиться, хотя обе плохо понимали друг друга. А Саха стал расспрашивать Бакена про Кастек, про последние новости. Они были неплохие. После ареста Митьки Сотникова и изгнания семьи хорунжего из Кастека кулаки притихли. Бакен уже живет в национализированном доме Сотникова, занимая две комнаты. Станичники косятся, но молчат. В Узун-Агаче и Айна- Куле баи после ареста Хальфе тоже притихли. Они все время отправляют гонцов в Ташкент и в Верный, стараются выручить святого.
Вечером пошли на прогулку в горы. Бакен улучил минуту для разговора с Глафирой. Он рассказал ей о своей любви к Гульжан. Фатима не возражает против брака, но что скажет Саха? Ведь он сейчас заменяет отца. Самому Бакену неудобно обращаться к Сагатову, Бакен просил Глафиру переговорить с ним. Глафира обещала: Саха, конечно, не будет возражать.
Поздно вечером приехал из города Басов.
Саха сразу догадался: случилось что-то неладное. Он пригласил Басова в другую комнату. Басов, по обыкновению, закурил трубку, вынул из кармана свернутую ташкентскую газету.
— Прочитай, о тебе...
Саха развернул газету. На второй странице внизу, завитушками арабского шрифта, было напечатано:
...Сын идет по стопам отца. Не зря казахи говорили: «Чем кормился в гнезде,— то и ловит оперившись». Так и есть. Отец Жунус еще до революции жил в горах, как отверженный. Видимо, ему не понравилась сейчас и наша власть, сбежал к басмачам. А сын? Сын бросил нареченную невесту, женился на русской и в любовных утехах забыл беженцев, вернувшихся из Китая... У беженцев землю отобрало казачество, скот — каменный поток, и теперь они у разбитого корыта. Бедный казах-горемыка, кто же заступится за тебя?»
Саха дальше не стал читать, швырнул газету и сказал:
— Это месть!
— Ясно. По-моему, надо немедленно опротестовать, написать в ЦҚ партии, в Москву.
Глава тридцать вторая
Сагатов писал всю ночь при неверном свете керосиновой лампы. Писал, перечитывал написанное, рвал и комкал бумагу. Вскакивал, возбужденно шагал из угла
в угол, не выпуская изо рта папиросы, снова садился за стол и брал в руки перо.
Враги мстили. Сагатов догадывался, откуда дул ветер. Статья появилась не без участия Қожакова. Он — вдохновитель клеветы.
Сагатов мысленно прошел по дорогам своей короткой жизни. Она открыта, как на ладони. Прожито мало, а пережито...
«...Ставят мне в вину, что мой отец Жунус очутился на чужом берегу. Можно ли обвинять сына за неверное направление мыслей отца? Ведь он рос в другое время, в другой среде, чем живу я.
Но, прежде чем писать об отце, я должен рассказать о себе, поскольку автор фельетона, скрывшийся за псевдонимом «Зоркий», назвал меня примазавшимся к партии.
Мне было десять лет, когда меня отдали в двухклассное училище в станице. Я окончил его и поступил в вер- ненскую гимназию. Летом приезжал на каникулы. Юность моя прошла среди русских. Первым моим учителем жизни был Павел Семенович Кащеев, работавший в станице столяром. Казахи звали его тамыром. Казахским языком он владел в совершенстве. Я жил у него в доме.
Иногда к Павлу Семеновичу приходили соседи, он затевал с ними длинные разговоры. Вспоминая отдельные его слова, я могу безошибочно сказать, что этот человек, если сам не был членом революционной партии, то очень сочувствовал делу революции. От него первого я узнал, как несправедливо устроена жизнь на земле... Я был тогда очень молод, многого не понимал, но, оглядываясь назад, должен сказать, что первую искру в мое сердце заронил столяр Кащеев, и если я сейчас коммунист, то этим обязан, в первую очередь, Павлу Семеновичу, а затем моему другу и старшему товарищу Токашу Бокину.
Имя этого человека известно Центральному комитету РКП (б). Он возглавлял национально-освободительное движение в Семиречье, был одним из организаторов советской власти в Верном.