— Я не могу нарушить постановление советской власти.
«Неправда!» — хотела крикнуть Ляйли, но удержалась и спросила, меняя тон:
— Вы ненавидите нас? За что?
Саха встал, давая понять, что разговор окончен. Ляйли тоже поднялась и молча вышла из кабинета.
Никогда Саха не думал, что к нему может явиться девушка и сказать: «Я твоя невеста!» Он улыбнулся, «Невеста!» А между прочим, довольно красивая... Сколько ей может быть лет?.. Видимо, училась... Бойкая...
— Разрешите?
В полураскрытую дверь боком пролез тучный казах с пузатым желтым портфелем в руке. Пухлое лицо с отвислой губой показалось Сагатову знакомым. Где он видел этого человека?
«Козлиная голова!» — чуть не воскликнул Сагатов, вспомнив старую кличку Сугурбаева, данную ему Тока- шем Бокиным.
— Поздравляю, дорогой брат, с большим постом! — осклабился Сугурбаев, обнажив кривые желтые зубы.
Он протянул через стол руку. Саха без особого удовольствия пожал потную пухлую ладонь неожиданного гостя.
— Я давно у нас в Джетысу,— Сугурбаев сделал ударение на слове «у нас», давая понять, что они земляки.— Приехал по устройству беженцев шестнадцатого года. Наверно, слыхали? Занят по горло. Вот, наконец, выбрал время и приехал в город.
Сагатов молчал. Он ждал, что еще скажет Сугурбаев. Но тот насторожился, как зверь, почуяв запах охотника. Тогда Сагатов решил не оставлять никакой щели, чтобы ею мог воспользоваться Сугурбаев.
— Странно, я встречаю вас третий раз и все в разных ролях — вы припоминаете?
Сугурбаев невозмутимо поднял кустистые брови. Черные глазки встретили взгляд Сагатова и тут же прищурились.
— Пах! Мой брат, кто может устоять против превратностей судьбы? Вот вы сегодня секретарь обкома, а кто скажет, что с вами будет завтра? Я думаю, что лучше быть возницей на свободе, чем считать дни в тюрьме. Верно гласит казахская пословица: «Лучше живая мышь, чем дохлый лев». Мне кажется, дорогой брат, я достаточно понятно ответил на ваш вопрос. Оставим это. Копаться в чужом белье не очень приятно, как гр- ворят русские. И правильно говорят.
— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но для меня неясно, почему вы так легко пристали к нашему берегу? Кажется, было бы честнее сидеть за кучера, чем за хозяина?
Сагатов откинулся на спинку стула и забарабанил пальцем правой руки по столу.
— Пах! — невозмутимо отозвался Сугурбаев.— Недаром советское правительство объявило амнистию для нас, бывших алашевцев. Я пришел честно, и мне протянули руку такие, как вы, прозорливые товарищи, братья...
— Честность проверяется в работе! — сурово заметил Саха.
— Думаю, что оправдаю доверие правительства и ташкентских друзей. Стараюсь, дорогой брат, стараюсь изо всех сил. Днем и ночью езжу по аулам и станицам, устраиваю несчастных наших героев. У многих нет ни семьи, ни родственников. Все растеряли. Вот ожидается еще одна партия в Кастек. Куда их девать? Они истощены, измучены. Не секрет: мрут от простуды, от голода. Я приехал просить у вас совета и помощи. Надо потеснить русских в Кастеке и в их дома вселить беженцев!— осторожно подошел к своей цели Сугурбаев.
— Вы предлагаете выселить казаков из станицы?
— Нет, почему же?! — Сугурбаев замялся.—Но, собственно говоря, суть вопроса от названия не меняется., Назовите это, как хотите. Лично я думаю, что не противоречу решению партии, где черным по белому сказано: «Возвратить земли казахов».
— В Кастеке русские казаки живут давно!—заметил Сагатов, не спуская глаз с Сугурбаева.
— Мой брат, какая разница, когда отобран у казахов Кастек, при Скобелеве или при Фольбауме? Это не меняет сути дела.
— Нет, очень меняет. В постановлении сказано: «Возвратить земли, отобранные при подавлении восстания шестнадцатого года». И все! Значит, мы должны возвратить только лишь самовольно захваченные земли. Нельзя выселять из станицы давно живущих казаков. Ясно?
Сагатов не спускал глаз с Сугурбаева, хотя трудно было что-либо прочесть на жирном лице бывшего ала- шевца.
— Беженцам нужна сейчас не голая земля, а земля с жилищем, чтобы можно было существовать,— возразил Сугурбаев, вытирая платком вспотевшую шею.
Он поднялся и стал прощаться.
— Я к вам еще зайду, Саха!
Сагатов ничего не ответил.
У здания обкома Сугурбаева окликнул высокий чело век с крючковатым носом.
— Пах! Товарищ Фальковский! — удивился Сугурбаев.— Сколько лет, сколько зим, дорогой Валентин...
— ...Робертович.