В казарму Матейчо вернулся, терзаемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, он сожалел, что пришел в казарму. С другой — радостное волнение ласкало сердце. Раина пригласила его на обед домой. Он уже предвкушал радость и удовольствие от этой встречи.
Было около одиннадцати часов, и он решил пойти к себе на квартиру. В казарме ему не сиделось. Но только он собрался выйти, как к нему вошел солдат и доложил:
— Господин офицер, у ворот вас дожидается какая-то женщина.
— Какая? Полненькая, черноглазая? — Он прежде всего подумал, конечно, о. хозяйке.
— Нет, господин офицер…
— А откуда она? Как выглядит, городская или деревенская?
— Так точно, деревенская, господин офицер.
— Она знает, что я здесь?
— Дежурный сказал ей, что вы в казарме.
— Приведи ее сейчас же, — нахмурился он, — а то мне надо уходить.
Солдат вышел. Матейчо осторожно приблизился к окну, выходящему на улицу. Его жена Венка устало переступала с ноги на ногу, держа под мышкой узелок.
— Эта утка зачем-то сложила багаж в узел, — злобно процедил он сквозь зубы. — И зачем-то притащилась сюда. Чтобы меня перед людьми конфузить…
Он набросал на стол старые газеты, раскрыл несколько уставов и учебник для солдат.
Когда Венка пугливо вошла в канцелярию, она застала своего мужа сидящим над книгами за столом. Хотя она уже дважды видела его в офицерской форме, на этот раз он ей показался каким-то другим. Слабый румянец выступил на впалых щеках Венки. С виноватой улыбкой она спросила:
— Эй, человече, нас не забыл еще за этой службой?
— Садись. — Он указал ей на стул, — с приездом.
— Спасибо, — ответила она. Ей все еще не верилось, что это тот самый человек, который когда-то приставал к ней на посиделках и был готов ввязаться в драку ради нее с каждым, кто становился у него на пути.
Наступило неловкое молчание. Матейчо продолжал бегать глазами по строкам книги. Венка заговорила первая:
— Белье у тебя на смену есть? Кто тебе тут стирает, где ты спишь, как поживаешь? Уж не на фронте ли был, что не писал о себе?..
— Со дня на день жду, что пошлют, — солгал Матейчо и отодвинул книгу. — Я должен был уехать три недели тому назад, да вот начальству я очень понравился, не хочет меня отпускать.
— Ты уж смотри, постарайся остаться тут: с войны, может, вернешься, а может, и нет. На этой кровати спишь? — показала она на солдатскую кровать около стены.
— Здесь сплю, здесь работаю, голову от стола некогда поднять. Вон сколько надо выучить. Офицерские погоны ношу, а не луковицу, — слегка повысил он голос.
— Почему не остался в селе? Хорошо там было…
— Скажешь тоже! — зло прищурил глаза Матейчо. — Умница какая нашлась! Что же там хорошего? Каждый пацан может тебя обругать, когда ему захочется.
Венка остановила испуганный взгляд на нем, и вдруг ей сделалось страшно, больно и тяжело. Здоровый сельский инстинкт подсказывал ей, что перемена в Матейчо обрекает ее на одиночество. И раньше жизнь Венки с ним была не очень-то легкой, но хоть люди не говорили, что он ее бросил, а теперь какими глазами она будет смотреть на них?
— Когда домой-то заедешь? — робко спросила она.
— Что я там забыл? Или, думаешь, соскучился по неприятностям? Здесь моя служба, здесь я нужен. Ты что же думаешь, это так себе, пустяки — быть капиталом? Не ты мне эти погоны пришивала.
— А со мной что же будет? — тревожно посмотрела она на него. — Ты здесь, а я одна дома, как кукушка… Женщины уже стали посмеиваться за моей спиной.
— Подумаешь! Не хватало мне забот. Мне все равно, что какие-то там дикари и простаки сплетничают обо мне. Я делаю то, что считаю нужным, и меня никто не интересует! — Посмотрев на ее ноги, он сердито сказал: — Что, не могла ваксой намазать ботинки? Уж вакса-то дома есть!
— Зачем? И так чистые, чего ваксу зря переводить, денег ведь стоит.
— А, твою мать! — скрипнул он зубами. — Ведь здесь же город! Нашла на чем экономить! Эта вакса и так государственная, чего ее жалеть? Осенью я взял тебе разрешение на летнее пальто, так ты его сестре отдала, а сама ободранная ходишь, как нищенка.
— Да ты что это придумал? Посмотрите-ка на него, далась я ему! У меня все чистое, выстиранное, заштопанное. Уже стыдиться меня стал! — сквозь слезы запричитала она. — Белый свет мне не мил, как в могилу попала. Угробили вы меня, проклятое ваше семя! Как мокрое полотенце выжимала меня твоя мать, пока была жива!
Матейчо боялся, как бы кто-нибудь случайно не вошел в канцелярию и не стал невольным свидетелем семейной сцены. Приближался обед. Раина, должно быть, уже ждет его. И чтобы поскорее отделаться от Венки, он обратился к ней ласково и примирительно: