— И то и другое, господин подпоручик, — шутливо оборонялся он. — Что поделаешь, сами заставляют.
Слановский приказал Кутуле обыскать его и забрать карты, но уже через два дня унтер-офицеры 6-й роты снова проиграли ему, однако жаловаться не посмели.
Траян молча шел в строю. Начальство решило, что будет лучше, если он искупит свою вину в боях. Конечно, Траян не очень-то старался. Когда над ним подшучивали, он сердито огрызался. Слановский строго-настрого запретил дразнить его, но Траяна все равно не оставляли в покое. Стоило ему на несколько шагов отстать, как тут же начинали сыпаться шутливые вопросы.
— Эй, Траян, где это ты пропадаешь? Того и гляди тебе предложат взять на себя командование дивизией, — подшучивал Пени.
— Ему этого мало, — смеялся Кутула, — ему армию подавай!
— Эх, если бы так, — улыбался Луканче, — тогда бы он назначил меня адъютантом, а я взял бы себе в ординарцы Маджара. Пусть бы и он пожил в тепле да в холе. Может, перестал бы бояться.
— Много захотел, — надулся Маджар. — Кому-кому, а тебе служить не буду, даже если ты генералом станешь.
— У тебя никак до сих пор поджилки трясутся, так тебя напугал Траян, — подтрунивал над ним Луканче.
— Да если хочешь знать, я даже не испугался Траяна, когда он был в форме капитана. Я как увидел его, так сразу себе и сказал: это он. Если бы у меня было оружие…
— А помнишь, как ты упрашивал меня не трогать его? — в который раз шутливо поддевал его Пени.
— Ш-ш, идет! — подавал кто-нибудь голос, заметив Траяна, появляющегося из темноты.
Обычно Траян садился в стороне от своих товарищей, боясь их постоянных насмешек и шуток, тем более что полевые офицерские галифе капитана Гуджева уже протерлись на коленях, а каблуки сапог износились и скособочились.
Присутствие Кутулы подзадоривало Луканче. Его уже ничто не могло удержать.
— Траян, может, дашь на вечер галифе и сапоги?
— Зачем они тебе? — с притворным удивлением рычал Кутула.
— А вдруг где-нибудь поблизости вечеринка, пощеголяю в них перед девчатами.
— Тоже мне щеголь нашелся! — пренебрежительным взглядом окидывал его Маджар.
Траян молча отворачивался. Однажды Луканче, трогая вещмешок, заволновался:
— Это еще что за шутки?.. Кто заиграл мой хлеб? — Он оглядел товарищей в надежде по чьей-нибудь предательской улыбке угадать, кто из них это сделал. Но никто не улыбнулся, и у него даже не осталось надежды получить обратно свой хлеб. Пени встал на колени и сказал:
— Карлюка был недавно здесь. Где он?
— Он недавно разговаривал с какой-то старухой в конце села. Она даже пригласила его в дом, — безучастно сообщил Маджар.
— Товарищи, не шутите! Кто взял мой хлеб, пусть отрежет себе немного, но и мне оставит, разрешаю, — полушутя сказал Луканче.
— Это дело рук Карлюки, — пробубнил Кутула.
— А может, и не его, — добавил кто-то.
— Нехорошо получилось, — снова вставил Кутула.
При последнем пополнении в роту прибыл среднего роста солдат, с веснушчатым птичьим лицом и прищуренными хищными глазками. Мало кто знал его настоящее имя. Прозвище Карлюка шло от названия тех орлов в равнинных районах, которые, как опытные воры, таскали маленьких цыплят. С первых же дней Карлюку заметили в роте. Он своими длинными руками ловко прибирал все, что плохо лежало.
В четыре часа утра полк был поднят по тревоге. Было приказано идти бесшумно. И вдруг где-то в середине колонны громко зазвонил будильник. Сонные солдаты начали испуганно озираться, а те, кто шел рядом с Карлюкой, стали толкать его в спину и отчаянно ругать.
— Что здесь происходит? — подошел к ним Слановский.
Несколько человек захихикали. Пени вытянул шею в сторону вещмешка Карлюки и многозначительно заявил:
— Господин подпоручик, похоже, что этот будильник случайно попал в его вещмешок…
Позже стало известно, что Карлюка подарил хлеб Луканче старой хорватке. Женщина, тронутая его поступком, пригласила его в дом. Воспользовавшись тем, что она на минуту вышла, Карлюка быстро спрятал будильник в вещмешок.
Так проходили дни и ночи, то спокойные, то неожиданно напряженные. И герои дождались наконец незабываемого майского утра, гордые и довольные от сознания исполненного долга. Безумцы, которые потопили землю в крови, безоговорочно капитулировали.
— Мир! Мир! — гремело над весенним, радостно возбужденным простором. — Победа! Победа!
Матейчо следил за событиями на фронте с болью в сердце. Оттуда должны были вернуться земляки, увешанные орденами и медалями, окруженные славой и почетом. Но главные его тревоги и волнения были связаны с тем, что скоро мог возвратиться поручик Цеков. В голове Матейчо роились лихие планы, один другого сумасброднее и неосуществимее. Привыкнув за последние два месяца к чужой постели и превратившись в домашнего цыпленка, он, как только вечером гасили лампу, весь превращался в слух. Повесив мундир на стену, а вместе с ним и идеалы, которым служил, он «мстил» буржуазии и фашистам. В казарме и на улице в разговорах с каждым встречным знакомым или другом он метал громы и молнии, но в постели был послушен, как дрессированная шавка.