— Генерал Янев, он нас спасет.
— Военным надо было занять для обороны берег здесь, а не в Русе, как ты уже слышал.
— А разве это имеет какое-нибудь значение?
— Может быть, и не имеет, но, по крайней мере, умрем с честью.
— Этого не миновать, — повел неопределенно плечами Костов.
Зазвонил телефон. Управитель поднял трубку.
— Сейчас идем. — Он положил трубку и потянулся к вешалке. — Генерал прибыл.
Оба молча спустились по ступенькам. На площади перед управой остановилась машина Янева. Генерал спокойно курил и разговаривал со старостой. В двух-трех шагах от них адъютант Янева что-то записывал.
Когда они подошли к генералу и старосте, стало ясно, что те разговаривают о том, что случилось ночью.
— Ничего, ничего, — успокаивал генерал, — они все еще наши союзники. Нехорошо платить им по-собачьему. Друг познается в беде. Давайте спустимся к пристани.
На перекрестке у складов с зерном их встретил немецкий патруль. На этот раз Янев в качестве адъютанта взял с собой переводчика дивизии, который и спросил немецких солдат, где находится их комендант. Немец два раза щелкнул каблуками и коротко доложил, что комендант сейчас находится на пристани.
Помещения пристани были переоборудованы в штаб. Через открытое окно было видно, как радиотелеграфист передает шифровку.
Их встретил молодой офицер, который тут же вышел, чтобы доложить о них начальству.
Пока они ждали, мимо прошел солдат и четко отдал честь. Янев проследил за ним глазами, пока тот не скрылся за деревянным сараем, вздохнул и тихо сказал:
— Только немец способен на такое великое самопожертвование — до конца верить в дело и в свое великое призвание, а мы…
— Так точно, господин генерал, — ответил адъютант, — еще вчера мы курили им фимиам, а сегодня готовы закидать их камнями.
— Эх-х, — тяжело вздохнул Янев, — большую свинью подложили нам эти румыны! — Он бросил рассеянный взгляд на противоположный берег.
К ним приблизился немецкий полковник, полный, со слегка отвисшим животом. Однако, несмотря на полноту, он шел легко и энергично. Остановившись в нескольких шагах от них, отдал честь. Переводчик поспешил объяснить ему по-немецки:
— Господин генерал Янев хотел бы знать, в чем нуждаются господа офицеры и солдаты германской части, которая сочла необходимым высадиться на болгарской земле.
Немецкий полковник кивнул головой:
— Хайль Гитлер! Полковник Шульц, — представился он.
Янев подал ему руку. Вежливо улыбнулся и раскрыл свой портсигар. Шульц взял сигарету и щелкнул каблуками в знак благодарности. После этого скороговоркой объяснил, что выполняет специальное задание, возложенное на него его командованием. Тогда Янев обернулся к переводчику:
— Передайте ему, что у нас все тихо и спокойно, что мы до конца остаемся их верными и искренними союзниками. И несмотря на объявленный нейтралитет, имеем тайное распоряжение нашего правительства оказывать им всяческое содействие.
Шульц выслушал переводчика, довольно кивнул головой и сказал:
— Измена румын создала для нас дополнительные трудности.
— Мы очень сожалеем, — добавил генерал.
Полковник продолжал:
— Фюрер принял необходимые меры. Поступок румын не окажет существенного влияния на конечный исход войны.
Когда переводчик перевел слова немецкого полковника, Янев от умиления прослезился. Он обратился к своим сопровождающим взволнованным голосом:
— Господа, поучитесь патриотизму! Они верят фюреру и в свои собственные силы, поэтому они непобедимы. А мы готовы при первой же неприятности отречься даже от своих родителей. Этого не переводите, — обернулся он к переводчику и продолжал: — Передайте господину полковнику, что мы со своей стороны не помешаем им принять меры предосторожности.
Полковник молча выслушал переводчика и ответил;
— У нас есть сведения, что ожидается нападение партизан на город.
— Кто пустил этот слух? — обратился Янев к Костову.
Тот пожал плечами.
Янев пригласил на обед полковника и его штаб. Немецкий офицер принял приглашение генерала с готовностью.
Первые глотки вина развязали языки. Янев расчувствовался, как будто это был его последний, прощальный обед. Он и прежде провозглашал много тостов, устраивал пышные банкеты и для более высоких немецких офицеров, но в этот момент расставания он чувствовал острую и жгучую потребность говорить, чтобы быть услышанным и понятым всеми.
С полным бокалом в руке он встал и заговорил тихим и взволнованным голосом: