Додев удивленно покачал головой. Новость о том, что из тюрьмы выпущены арестованные, встревожила его, но не удивила. Ведь его по пути следования автомобиля в трех-четырех селах, где уже была установлена новая власть, самым нахальным образом останавливали для проверки.
— Подполковник Чалыков, ясно ли тебе, что русские, возможно, уже этой ночью появятся здесь?
— На этот счет нет никаких указаний, господин полковник…
— И не жди указаний от русских! Они прибыли без моего и без твоего желания. А что ты делаешь сейчас? Даешь указания, как избежать беспорядков! Боже мой, — схватился он за голову, — вы здесь не образумились даже сейчас!
— Господин полковник, генерал Янев уже три дня не дает о себе знать, — испуганно сказал Чалыков. — Офицеров отпустить?
— Немедленно. И чтобы никто не уходил из казармы. Отпусти их и возвращайся сюда.
Додев открыл окно кабинета и осторожно выглянул. На площадке, поросшей травой, беззаботно играли дети. А на улицах около казармы было тихо и безлюдно, как будто все переживали странное затишье перед грозой. Додев медленно отошел от окна и тяжело вздохнул.
— Значит, разбили тюрьму, — проговорил он вполголоса. — Выходит, наши законы уже больше не имеют силы.
— Нам надо более энергично вмешиваться во все, надо действовать тверже, — раздраженно добавил Манев.
— А потом? — Додев скривил губы в многозначительной улыбке.
— Следовало бы спросить с виновных за бездействие.
— Поздно, мой дорогой, напрасно ты горячишься. — Додев устало опустился за стол. — Настали самые тяжкие часы испытаний…
Когда вернулся Чалыков, они втроем стали уничтожать совершенно секретную переписку полка и приданного батальона. Досье на солдат, унтер-офицеров, офицеров, доносы полиции, приказы об операциях, наградные списки наиболее отличившихся и все, что могло быть уликой против них, полетело в огонь печки.
— Гляди в оба, молодой человек, не пропусти чего-нибудь, — в который раз повторял Додев изумленному Маневу.
— Господин полковник, может, хотя бы эту папку спрячем где-нибудь? — озабоченно показывал он на старательно переплетенную папку.
— Если хочешь, чтобы уцелела твоя голова, все бросай в огонь, в настоящий момент он твой единственный друг и приятель. В противном случае из этой папочки нам сплетут тонкую, но крепкую веревочку для виселицы.
Гордость и честолюбие Манева были жестоко уязвлены. Неужели так легко и быстро следовало капитулировать? Он с болью смотрел, как огонь пожирает все бумаги… Еще со времен гимназии и военного училища Манев старательно готовился к решительным схваткам с врагами монархии и государственного строя. Этот день и час наступил. Но как он их встречает?! Оружием? Нет, позорным бегством через взбунтовавшиеся села. Сердце его сжималось от боли, на душе было тяжко.
Они закончили лишь к часу ночи. Через открытое окно в комнату проникала ночная прохлада. Лежа на кушетке, Додев спросил:
— Ну, подпоручик Манев, как? Скажи откровенно, тебе больно?
— Так точно, господин полковник, — со вздохом ответил Манев.
— И что же ты думаешь обо мне? Думаешь, наверное, что у меня не все дома?
— Господин полковник, — тяжело вздохнул Манев, — у меня такое чувство, что я похоронил очень близкого и дорогого моему сердцу человека. Ведь огонь уничтожил нашу работу, разве нам теперь поверят?
— Это будет зависеть только от нас, уцелеют ли наши головы. Вам, молодым, море по колено. Позавчера поручик Игнатов сделал мне смешное и необдуманное предложение. Полагаю, он говорил и с тобой?
— О немцах, что ли?
— Да, да! Броситься вниз головой в мутный поток — это не большое геройство, так обычно делают или трусы, или авантюристы. Мы не смогли усмирить страну, хотя и имели численное превосходство над партизанами.
— Господин полковник, возмутительно и то, что мы иногда были слишком медлительны…
— Нет, — устало покачал головой Додев, — они боролись и умирали за идею, которой мы не могли противопоставить ничего равнозначного, кроме пуль и виселиц, из-за чего население еще больше настраивалось против нас. Подпоручик Манев, если ты пойдешь со мной до конца, будь уверен, что не ошибешься. Я испытываю особое чувство признательности и уважения к твоему отцу. При нем я начинал свою службу, он был моим первым командиром батальона. Сколько лет прошло с тех пор! — вздохнул Додев и вскоре задремал на диване.
Много лет подряд Цено Ангелов не интересовался своей семьей, потому что все его внимание было сосредоточено на службе. Он получал большую зарплату, но не пропускал случая, чтобы оказать «услугу» случайно связавшимся с подпольщиками зажиточным и неустойчивым молодым людям. Они дорого платили за свою свободу. Передаваемые от бабушек к дочерям и внучкам золотые мониста иногда попадали ему в руки. И если провинившийся юноша по его оценке подавал какие-то надежды, Ангелов вплетал его в сложную и невидимую сеть своих секретных сотрудников. Благодаря этому умению, гибкости и находчивости Ангелов считался у начальства одним из самых талантливых полицейских руководителей.