— Такое впечатление сложилось у Данчо?
— Да.
— Он его допрашивал?
— Да. Уточнял некоторые обстоятельства.
— Что это за обстоятельства? Мне кажется, что Данев чересчур много занимается следствием по делу Янева.
— Вы что-либо имеете в виду?
— Пока ничего конкретного нет, но, по всей вероятности, здесь не обошлось без вражеской руки.
— Отсечем ее! — резко тряхнул волосами Чугун.
— Не опоздать бы, — многозначительно покачал головой Розов и после короткого молчания продолжал: — Когда речь шла об аресте генерала, Данев спросил, не лучше ли будет ликвидировать его по дороге.
— Думаете, что Данев сводит старые счеты?
— Ничего определенного сказать не могу. Где Санди?
— Только что звонил. Позвать его?
— Нет.
— Вот показания Янева. Я их как раз просматривал. — Чугун подвинул толстую папку к краю стола.
— Я их возьму домой. Случай с убийством Румена до сих пор покрыт мраком неизвестности. Данев мне представил показания той женщины, соседки Румена. Она признала, что работала на полицию и следила за квартирой. В ту ночь она, заметив, что в квартиру вошел незнакомый человек, сразу же сообщила об этом в полицию.
— Да, именно это знаю и я.
— Но Санди знает показания одного агента, который находился в засаде. Полиция окружила дом примерно за час до прихода Румена. Тогда что же получается? Выходит, что эта женщина знала о намерении Румена навестить мать и они были предварительно уведомлены, кого им ждать. Я попросил Санди сохранить это в тайне и продолжать свои наблюдения…
В тюрьме Матейчо провел несколько месяцев. Впервые дни пребывания там ему казалось, что он находится среди чужих и враждебных ему людей. Но они его не оставили, особенно когда поняли, что слабовольный деревенский паренек готов подписать капитулянтскую декларацию. Тогда его «обработкой» занялись Божин Шопский и Цоньо Крачунов из общей камеры. Ободренный их словами о том, что в тюрьме им осталось находиться считанные дни, Матейчо оказался очень прилежным и послушным учеником.
Первые дни свободы в Камено-Поле не принесли ему никакой радости. Ему ли было тягаться с Калычем, Чавдаром, Чугуном и Данчо Даневым, на которых было обращено главное внимание! Тогда Матейчо злился на всех, требовал наказать Йончоолу, Денчо Чолаку, Ристо Шишманя и никак не мог понять, почему любой его намек вызывает насмешку.
Но в один теплый солнечный день после короткого колебания Цоньо Крачунов по просьбе и ходатайству Данчо Данева и Божина Шопского подписал приказ о назначении Матейчо милиционером в Камено-Поле.
Это стало некоторой отдушиной для оскорбленной души Матейчо. Он постоянно ходил по селу из конца в конец, встречал и провожал все поезда. В ночное время допоздна скитался по улицам, подслушивал разговоры жителей под дощатыми заборами и воротами.
Из-за Танаса Йончоолу и Денчо Чолаку, которые были активными членами местного земледельческого народного союза, Матейчо стал преследовать и всех остальных членов этой организации.
В один из дней в полдень земледельческий народный союз под бой барабана оповестил жителей, что вечером в зале клуба-читальни состоится собрание, на котором будет выступать Цветков, член областного руководства и секретарь областного комитета Отечественного фронта.
Вечером перед клубом-читальней до начала собрания крестьяне покуривали и говорили о том, о сем, а Матейчо расхаживал среди них и прислушивался к разговору то одной, то другой группы.
— Эй, сват, солдат что пишет? — спросил пожилой крестьянин, очищая перочинным ножиком тонкий прутик. — В газетах написали, что ребята наступают.
Сват с обвисшими усами и небритой щетинистой бородой высекал кремнем огонь, придерживая грязным ногтем отсыревший трут.
— Эх, сват, нас бы на их место, мы бы разнесли этих швабов в пух и прах!
— Наши парни тоже не посрамят нас. Слева от них озабоченно говорили:
— Опять будет реквизиция. Две недели назад уже отвел телку, так теперь требуют еще и двух овец.
— Будем давать, пока можем, — почесывал затылок преждевременно состарившийся крестьянин в изношенном кожухе и замусоленной шапке.
— Все в дядиных руках, — гнусавил тонким голосом тридцатилетний безбородый мужик, весь в морщинах, как стареющая женщина. — На днях я говорю Калычу, что из нас и так уже все жилы вытянули, а он мне опять: давайте да давайте, мол, мало осталось, потом, говорит, до богачей доберемся, из них будем жилы тянуть.
— Хоть бы этот год был получше, авось и мы что-нибудь продадим, а то совсем без денег остались.