Сейчас у него синяки под глазами, потрескавшиеся губы и уставший взгляд. Но его глаза горят, глядя на меня, и это огонек ни капли не угас … ни капли. Я растопила эти серые глаза, как только сдалась.
— Что ты смотришь на меня? — настороженно спросил Родя, потирая затекшие руки.
— Как это вышло? — не удержалась я.
— Ребят, может всё потом? Сейчас, этот нерадивый проснется, а её держать довольно тяжело. — Машка кивнула сначала на Валика, а потом на Анну на которой до сих пор сидела.
— Не смей бросать меня, слышишь? — подала голос блондинка, — Я же люблю тебя, братик! — театрально захныкала она.
— Да ты издеваешься надо мной! — в Родьке что-то надломилось, и парня понесло так, что даже мне стало жутко, но я его понимала, — Как можно любить человека и так издеваться над ним? Ты же мне всю душу вывернула, идиотка! Я столько времени терпел, думал, что обязан тебе всем … но ты пошла ещё дальше и решила, что я буду должен тебе до конца своих дней. Ты просто свихнувшаяся психопатка. Как вообще ты так можешь? Нельзя любить, причиняя боль и страдания … нельзя заставить любить, понимаешь? Я твой брат и всегда им буду, но я люблю свою сестру, какой она была светлой, веселой и чистой душой. А что это за чудовище, я не имею ни малейшего понятия.
— Думаешь, она любит тебя?
Аня кивнула в мою сторону, и Шустов проследил за её взглядом, посмотрев на меня. Голова полуопущена, а взгляд такой, что меня шибануло током … он словно смотрит с вопросом в глазах, но мы оба знаем, что я отвечу.
И качаю головой, улыбаясь.
Блондинка громко рассмеялась, а Родя растянулся в ответной улыбке.
— Что ты улыбаешься, болван? Она же ответила тебе — нет! — захлебывалась она в каком-то сумасшедшем хохоте.
— Ты ничего не поняла, но тебе и не надо, — отвечает ей Шустов.
— Давайте я уже полицию вызову? — спросил Бабл и все, как по команде, взглянули на Тёму.
Если человек любит, то это хорошо, даже отлично. Он словно летает на крыльях, он счастлив. Плохо, когда эта любовь становится маниакальной, тогда ни той, ни другой стороне не хорошо. Это мучение, когда один любит какой-то больной любовью, мешая объекту своей любви жить дальше, жить своей жизнью.
К тому времени, как приехала полиция и Анна, и Валя были крепко связаны и ждали своего часа.
Долгие разговоры и объяснения с представителям власти о том, что Родю удерживали в этом доме насильно, о том, что мы попытались оказать сопротивление, о том, что Машка ударила Валю, когда тот попытался причинить ей вред, о том, что Бабл и Машка вообще не должны были выйти живыми, так как план у этих двух психов пошел совсем не по плану.
Моего бывшего парня и сестру Шустова увезли, а мы ехали следом на машине Тёмы.
— И что теперь? — спросил Бабл, когда мы подъехали к дому и машина остановилась.
— Теперь долгие допросы, потом расследование, а что будет дальше одному богу известно, — пожал плечами Шустов.
Он сидел на заднем сиденье и даже не прикоснулся ко мне ни разу. Я не понимала, как быть, как себя вести? Такие чувства к парню у меня вспыхнули впервые, за мои недолгие двадцать пять лет. К Вале я испытывала что-то похожее, отдаленно похожее, но всё равно это было не то. Сейчас Родя был каким-то растерянным.
— Ты же понимаешь, что всё хорошо, да? — спросила я в полной тишине.
Машка и Тёма обернулись, глядя на Родьку.
— Если бы вы только знали, как я испугался, когда вас увидел, — тихо проговорил Шустов, глядя на друзей, — У меня сердце, казалось, перевернулось, сделав сальто, как только Анька огрела этого полудурка, — мотнув головой в сторону Тёмы, продолжил Родя, — Какого хрена, друг?! Ты бы мог по тише зайти … а ты! — он повернулся ко мне.
— Что … я? — голос дрогнул и вместо слов, я пискнула в ответ, сжавшись в плечах.
—Героиня, мать твою, жена декабриста, блин! Ты хоть понимаешь, что она убить тебя собиралась … сжечь вместе с ними! Она и не собиралась отпускать тебя и долбоВалю твоего … говорил же я, что мне не нравится этот полудурок и вот что вышло. Оказывается, они вместе в психушке лежали.
— Так, я предлагаю домой зайти и чаю горячего выпить, у меня даже трусы заледенели. Судя по словесному поносу Шустова, он ещё долго будет сокрушаться, что мы спасли его худую задницу! — проворчала громко Машка.