— Госпожа генерал, разрешите мне так же участвовать в этом мероприятии.
Настя с теплотой посмотрев на капрала неожиданно перевела свой взгляд на Чеха.
— Что скажешь? Там не известно, что будет.
Мужчина, приосанившись, провел рукой по рыжей бороде и взвесив вопрос в уме, ответил.
— Так у нас везде опасно. Пусть идет, а то мне житья не будет если она свое любопытство не удовлетворит.
Гала до этого молчавшая, проговорила своим свистящим голосом.
— Это тебе то житья не будет? Чуда тебе поперек и слова не говорит.
— Конечно не говорит, она молча такой нервотрепка сделает что никакой нервной системы не хватит. А когда все, псих сделается так она станет гордо, руки в бок сделает и выскажется. Я тебе хоть слово против сказала. В общем разрешаю, пусть лучше сходит.
Когда все отсмеялись, Настя, серьезно посмотрев на Илонну сказала.
— Чуда, там только верующие люди будут. Так что если не передумала, то нужно пройти ритуал жертвоприношения.
— Я не передумала госпожа генерал.
Твердо ответила внешница. Настя, повернувшись к Седому спросила.
— Там у тебя в застенках кажется Пышка болтается.
Мужчина от такой постановки вопроса аж со стула подскочил, едва не расплескав на себя остатки чифиря.
— Так пахан чо за наезд. Какие застенки, в натуре, просто рабочие помещения. А то ты так сказанула, чо хоть черную форму на себя напяливай. Ну а этот фраер конечно у меня на житье прописался.
Настя, вольготно развалившись в кресле от души рассмеялась на возмущения своего зама. Затем, просмеявшись, посмотрев серьезно на Чуду, произнесла.
— А что тянуть. Сейчас и пойдем посмотрим, примет ли тебя в свои служители великая прародительница всего сущего в этом мире.
Вставшая со своего места Илонна, осознавая важность момента вся подобралась и вытянувшись по стойке смирно, ответила.
— Я готова, госпожа генерал.
— Ну готова так готова. Только Чуда учти, назад дороги у детей Улья не бывает. Это навсегда. Вкусивший ритуала потом никогда не остановится.
Сказала Настя напоследок перед выходом из кабинета.
Пышка после всех адских пыток на допросах Седого, сидя в камере проклинал свалившиеся на него беды. Как же он облажался с попыткой через Сухостоя привалить Суку вместе с ее выбляд. ми, завалившими кодлу Рельсы. Теперь приходится расплачиваться за свой просчет. Кто же мог знать, что остатки того человеческого мусора что не смогло сбежать из стаба поднимется против нормальных Людей, ударив в спину в самый ответственный момент. Не учел он этого и оттого теперь принимает свою горькую долю. Седой, тварь фашистская, паяльником из него все быстро вытряс. Вот ведь мразь такое с людьми вытворять и при этом улыбаться. Теперь он совсем нищий стал, сам себя, не помня от боли все этой твари рассказал. И про человека что к Сухостой отправлял и про то что сразу их обманывал и оттого торговался покрепче что бы поверили на его жадность поведясь. И про все свои заначки, припрятанные за забором на черный день, тоже выложил. Да кто бы с паяльником в заднице не рассказал? Теперь только одна надежда, что пока его заначки будут проверять да добро из них себе в карман перекладывать, Люди из соседних стабов подтянутся да раскатают эту шалупонь, наведут нормальный порядок. От невеселых размышлений Пышку отвлек звук открываемого замка камеры. Почувствовав в душе хлынувший водопадом страх он сжавшись уставился на визитеров. Сама Сука с внешницей и Седой, привычно посверкивающий своими желтыми фиксами. А этой то твари, что от него нужно неужели мало боли и страданий на него обрушилось в этих застенках. Пройдя мимо него, Настя, непонятно для чего, измеряла камеру своими шагами и отмечала сосредоточенным взглядом на полу приглянувшиеся ей места.
— Что-то тесновато у тебя в застенках Седой.
Проговорила негромко женщина, напрочь игнорируя забившегося в угол Пышку.
— Так в натуре пахан, здесь не дом отдыха. Нормальная хата на одного сидельца. Все удобства вон, как по писанному протоколу бод боком. Ты бы видела сколько эти фраера чифанат, сразу бы всем кирдык нарисовала.
Пышка, вжавшись в угол продолжал наблюдать как, совсем не обращая на него внимания, словно он пустое место, Сука, вынув из ножен принесенный ей отдельно нож с зубовным скрежетом, принялась вычерчивать на бетонном полу, замысловатые символы сразу походу вычерчивания поясняя внешнице и Седому их значение. Внезапно он уловил что с голосом у этой поганой бабы что-то не то. Не может так утробно звучать человеческий голос. Да и слова пояснения она выдавливала из себя словно что-то чужеродное не свое. Наконец увидев глаза женщины, ставшие звериными, наполненными лютой, вселенской злобой и неутолимым голодом, Пышка попытался глупо спросить-что все это значит. Но с ужасом обнаружил что не может выдавить из себя и слова, только тихое сипение которое звучит тише чем его бухающие в бешенном ритме страха и ужаса сердце. Неосознанно он попытался переместиться в другой угол, подальше от творившегося таинства наведшего на него этот страх, но у него ничего не вышло. Тело не слушалось его. Нет, так не может быть, он прекрасно чувствует все конечности, но не может ими двинуть, оставаясь на прежнем месте вжатым в угол безвольной куклой.