В политических верхах началось брожение, которое, как всегда бывает, первое время сосредоточивалось на одной задаче – каждый старался переложить ответственность на других, пытаясь сохранить свое лицо и не допустить падения реноме своей партии. Группа Илион продолжала работу над проектом, время от времени консультируя испуганных политиков, которые никак не могли разродиться рациональным решением. Между этими двумя мирами, сбиваясь с ног, совершал челночные рейсы взволнованный Уинстон, с каждым днем все больше напоминающий загнанную лошадь, ожидающую отправки в колбасный цех. Вряд ли это были его собственные эмоции, скорее всего, он приносил на себе настроения, доминировавшие в высшем истеблишменте. К сожалению, в группе Илион его панику охладить было некому – несмотря на то, что Тайлеру без труда удавалось сохранять спокойствие, в присутствии советника он старался это не афишировать: когда начальство переживает, демонстрация хладнокровия подчиненных – признак дурного тона.
По правде говоря, спокойствие менеджера объяснялось не только его здоровым эгоизмом и дистанцированностью от политических дрязг, усилившихся на фоне этого кризиса, но и тем, что группа наконец-то начала получать первые результаты – не в последнюю очередь благодаря обилию “полевого материала”, поступавшего к ним со всех сторон. Рано или поздно, в любом процессе, принявшим достаточно массовый характер, обнаруживаются знакомые черты, формируются изученные столетиями паттерны и определяются хрестоматийные векторы – стоит их обнаружить, как тут же найдутся и проверенные временем методики реагирования и контроля. На какое-то время Илион вынужден был отвлечься от стратегической задачи и сфокусироваться на тактическом решении злободневного вопроса…
Наконец, после консультации с президентом и силовиками, в телевизионных новостях выступил министр здравоохранения. На это выступление возлагались большие надежды, поэтому его текст был написан и тщательно выверен лучшими специалистами Илиона. В первую очередь министр описал в наиболее общих и нейтральных формулировках содержание образов, скрывавшихся в троянце, затем выразил абсолютную уверенность в том, что этот текст – единственный из обнаруженных, не забыв заверить аудиторию в том, что работа над его изучением и нейтрализацией ведется, и напоследок посоветовал гражданам страны воздержаться от распространения этого рассказа. В своем выступлении он несколько раз подчеркнул, что обнаруженные эффекты весьма невинные по содержанию и, в сущности, ограничиваются довольно абстрактными идеями. Как министр здравоохранения, он настоятельно рекомендует гражданам страны на некоторое время ограничить чтение необязательных посторонних текстов любого характера, формата и происхождения.
Те, кто готовил и шлифовал формулировку этого обращения, не сомневались, что в XXI веке просьба воздержаться от чтения будет принята с меньшим сопротивлением, чем это могло бы быть в предыдущих столетиях, когда печатное слово доминировало в доставке информации и предоставлении развлекательного контента. Социологи доказали, что современный обыватель может выйти из себя лишь в том случае, если ему запретят смотреть телешоу, в которых ему задают стандарты жизненного стиля, или если ему помешают обмениваться в соцсетях отредактированными фотографиями, на которых он демонстрирует свои успехи в попытках соответствия этим шаблонам. На этот раз ученые с политиками попали в точку – просьба сработала. Обывателей успокоило то, что правительство знает об угрозе, исходящей от текста, и собирается справиться с ней (из чего самые прямолинейно рассуждающие поспешили сделать вывод, что текст не может являться инструментом, с помощью которого само государство промывает им мозги), поэтому инициатива “текстового карантина” ни у кого не вызвала значительных возражений.
Впрочем, дальше все пошло не совсем так, как ожидали авторы обращения. В первые дни Илион и его кураторы ликовали, наблюдая за тем, как общество, дисциплинированное недавно пережитыми пандемиями, с готовностью “надело маски” и старательно ограничило себя рамками инфо-карантина. Однако, этим реакция запуганного населения не ограничилась. Типичный представитель социума, которому дают какую-либо рациональную идею, редко оказывается способным остаться в ее смысловых рамках: чаще всего он либо начисто отказывается ее принимать, либо настолько старательно ее придерживается, что гипертрофирует её суть до абсурда, быстро превращая любое полезное начинание в полную его противоположность. Уже через день после выступления министра всё население, включая обслуживающих самые низменные его потребности журналистов и прочих дельцов от publicity, стало на разные лады обсуждать одну тему: человека может зомбировать любая пара слов, даже самых невинных, прочитанных им где угодно, хоть на заборе, услышанных им от кого угодно или увиденных где-либо, поэтому самым лучшим и безопасным поведением должно быть исключение из обихода – как бытового, так и профессионального – любых текстов вообще. Правительство лишь намекнуло на это, не говоря прямо, “но мы-то с вами понимаем, что на самом деле значит их предупреждение!”