Не успели в правительстве осознать, какую яму они сами себе выкопали, как страну захлестнула тотальная мания избегания любого печатного материала. Родители массово забирали детей из школ, студенты отказывались посещать лекции, юристы боялись открыть незнакомый документ, а бухгалтеры на полном серьёзе спрашивали друг друга, чем их ментальному здоровью может грозить сведение балансовой ведомости (вопрос, которым им вообще-то следовало задаться еще при выборе профессии). В супермаркеты за покупками отправляли престарелых членов семьи с указанием не смотреть ни на что, кроме ценников: “бабушке уже нечего терять, а ты, сынок, посиди дома, только в интернет не ходи”, в церквях на предложение “послушать проповедь” несколько пасторов чуть не распяли на месте, наркотики взлетели в цене, превратившись в единственно “безопасный” способ расслабиться (аншлаг в публичных домах наступил на неделю раньше), на производстве отказывались знакомиться с рабочей документацией, предпочитая увольнение, а палата представителей решила закрыть деятельность всех своих комитетов и нашла удобный предлог для объявления в своих заседаниях бессрочного перерыва.
Мало кто понимал, что выступление министра не было причиной паники, скорее оно послужило спусковым крючком неизбежной реакции, давно уже ожидавшей разрядки. К этому моменту общество успело созреть для выплескивания страха в форме какой угодно активности, оно отчаянно нуждалось в совершении самых абсурдных действий, в которых мог бы канализироваться его страх перед неизвестным. Триггер лишь открыл шлюзы для их животных фобий – столь же примитивных по содержанию, сколь чудовищных по форме их реализации. У многих из тех, кто уже успел ознакомиться с текстом, начались истерики. Газеты и онлайн-издания, расхлебывающие последствия собственного профессионализма, ежедневно теряли десятки тысяч подписчиков, сайты лишались посетителей, а самым обновляемым (и читаемым, вопреки всем страхам) новостным разделом стала криминальная хроника, демонстрирующая удручающую статистику участившихся маниакальных выступлений, случаев депрессий и самоубийств.
Средний класс, сохраняя верность себе, в едином стадном порыве устремился вон из мегаполисов. Некоторые решили не ограничиваться полумерами, в результате чего резко взлетели акции бункеров и убежищ, которые из-за своей невостребованности за последние полвека успели заржаветь и покрыться плесенью… В считанные дни коммуникация между людьми сократилась до нуля, все стали предпочитать исключительно голосовое общение, причем некоторые, наиболее критически настроенные мыслители – только в очной форме.
Производственно-экономическая активность какое-то время пыталась выжить в создавшихся условиях, но очень скоро тщетность этих усилий стала очевидна всем, и бизнес свалился в пропасть. Документооборот был практически уничтожен – никто не хотел открывать тексты, даже написанные месяцы и годы назад. Недоверие к печатному слову приняло масштабы, когда люди начали изобретать особые языки, модным стал язык глухонемых, все коммуникации современного общества оказались выхолощенными настолько, что в них остались лишь картинки и видеоклипы с минимумом рефлексии. Впрочем, расплодившиеся на этой благодатной почве теории заговора лишали обывателей всяческих иллюзий и на этот счет – каждая из них сводилась к тому, что зомбирующее внушение может скрываться повсюду.
Стол был длинный и широкий – двадцать квадратных метров лакированного дерева, в глянце которого за годы его стояния в этом зале успело отразиться немало высокопоставленных лиц. Сейчас на нем не отражалось почти ничего – вся поверхность была покрыта распечатками сводок, материалами анализов, графиками статистических выкладок, испещренными пятнами кофе, чашки с которым разнообразили бумажный пейзаж – Илион в неформальной беседе с начальством обсуждал последние события. Планшет Уинстона также был тут, выглядывая из-под чьего-то карандашного наброска гауссианы распределения какой-то реакции – Уинстон не собирался ничего демонстрировать на его экране, сейчас с него было достаточно функции диктофона.