Их степенный разговор перемежался резкими окриками мещан, периодически одергивавших своих непослушных детей, ничуть при этом не стесняясь их поведения, а, наоборот, как бы даже гордясь перед окружающими любыми их поступками, сколь бы дикими они ни были. За спиной Брайана, на параллельной тропинке, двое неизвестных, не ограничивая себя в выражениях и не утруждаясь разнообразием прилагательных, обсуждали проблемы замены масла в моторе грузовика – их идиомы и обороты были крайне заурядны и не заинтересовали бы даже специалистов по арго. В эти звуки время от времени вплетались обрывки реплик двух интеллигентов, сидевших за соседним столиком – судя по всему, преподавателей рядовых университетов, приехавших сюда на какой-то симпозиум светил провинциальной науки. Их уважительная и размеренная речь напоминала социальные поглаживания двух равных по рангу приматов, встретившихся на лужайке тропического леса, под кронами банановых пальм.
Слушая их, Брайан поймал себя на ощущении, что у всех этих людей, весьма различающихся по уровню образования, достатку и культуре, в речи есть что-то общее – что-то такое, что полностью нивелирует всю разницу в их лексиконе, образности, эрудированности, связности и логичности изложения собственных мыслей. Он не понимал, откуда взялось это ощущение, не мог дать ему четкого определения, не был даже уверен, что оно правильное – однако чувствовал его в течение всей вынужденной дегустации этого винегрета дискурсов.
Попытка разобраться в этом ощущении переключила его на мысли о троянце. Эффект, оказываемый им на все категории читателей, был поразительно универсальным и, по сути, инвариантным всем тем различиям, которые он только что наблюдал у окружающих. Различались лишь формы и образы, в которых он выражался. Похоже, что для понимания его механизма следует абстрагироваться от поверхностных различий, которые считаются неотъемлемой атрибутикой любого текста, речи, дискурса… Быть может, какой-то из языковых уровней: фонемы, слова, предложения, если не все сразу – содержит в себе дополнительный семантический слой, ускользающий от того взгляда, с которым мы привыкли рассматривать текст? Если так, то каков должен быть механизм, связывающий эти элементы в одну структуру, которая никогда до этого не обнаруживала себя, и которая проявилась в троянце в виде скрытого сообщения? Если верить отчетам Стиана и Тэда, их мат-лингвисты уже пытались штурмовать троянца с этого направления – безрезультатно.
Брайан рассеянно подобрал с подноса одну из шоколадных конфет и развернул обертку, продолжая при этом лениво следить за собственными рассуждениями: поверхностная семантика текста не может дать ничего – она выполняет в троянце роль обертки, фантика для завлечения. Да и сам объем троянца недостаточно велик, а текст – слишком однороден, для того, чтобы в него можно было вплести дополнительный нарратив, используя привычные методы... “Если исключить общую зависимость обоих смысловых пластов от формы, то можно утверждать, что внутреннее, скрытое содержание совершенно не конгруэнтно внешнему, эксплицитному.” – как гласили самые первые отчеты. Это должно быть что-то очень простое и элементарное, ему не обязательно быть принципиально новым каналом... Проблема лишь в том, что мы его не видим… Или видим, но не можем распознать… Если ты не знаешь, на что смотришь, оно будет просто ускользать от обнаружения, как фигура животного, вписанная в пейзаж на картинке-загадке, как изображение на фантике, искаженном до неузнаваемости из-за плотного облегания им шоколадной конфеты...
Порыв ветра подхватил с подноса один из фантиков и понес его мимо столиков с отдыхающими. За ярким лоскутком бумаги тут же увязался чей-то терьер – весело тявкая, он пару раз попытался поймать его в воздухе, и, когда она коснулась травы, набросился на него и с торжествующим видом слопал.
– Жоржон, фу! – раздались крики. – Выплюнь, Жоржон!
– Ничего, он и это переварит! – донесся женский голос, вероятно, хозяйки собаки.
Сзади засмеялись.