Брайан смотрел на эту сцену невидящими глазами, испытывая смутное ощущение, что у него появляется что-то, похожее не гипотезу. Если фантик можно переварить и разложить на ничтожно малые части... настолько крохотные, что они, распавшись, перестанут составлять первоначальную картину, но сохранят при этом свое микро-содержание и структурную последовательность… если затем усвоить их...
Брайан инстинктивно обхватил свой затылок ладонью левой руки, словно не давая ускользнуть и рассыпаться смутным, едва наметившимся мыслям (от этой смешной привычки он не мог избавиться еще с молодости), затем скомкал бумажку от шоколадки, которую вертел последние несколько минут, и понял – да, именно! Концепты. Кто-то из когнитивистов разрабатывал тему влияния доконцептуального опыта на развитие сознания… Эта идея могла стать рабочей гипотезой. Семантические элементы текста троянца не способны являться фундаментом формирования его скрытого смысла – “кирпичики” этого смысла расположены ниже, в концептах, усвоенных носителем языка задолго до появления у него речи. И даже эти концепты, которые формируют прототипы наших категорий, скорее всего, не являются последними элементами в иерархии, потому, что сами они также могут состоять из субконцептов более глубокой абстракции, которых еще сложнее вычленить... Чем более привычны и фундаментальны сущности и понятия, которыми мы руководствуемся, формируя собственную онтологию реальности, тем более тонкие и “древние” концепты в них задействованы… То, что мы их не сознаем, не означает их отсутствия, не отменяет их конструктивного функционала и комплексного характера. Привычное использование языка структурирует реальность, при этом использование общего набора базовых концептов позволяет поддерживать единую онтологическую парадигму, нарушить которую практически невозможно. Однако её можно расширить, если допустить, что сами эти концепты имеют составной характер. Язык создает маркеры взаимодействия с неозначенной реальностью, находя смысл и определяя такие объекты, которые ему позволяет определить его концептуальная система, лежащая в основе этого языка...
– Прошу прощения, – кто-то тронул Брайана за плечо.
Он обернулся и увидел рядом с собой служителя пансионата. В паре метров позади него топталась семья из трех человек – плюс-пять-сайзов мамаша, девочка лет десяти, полная ее копия, и сверкающий плешью муж, чья сетчатая рубашка четко определяла социальную принадлежность всего семейства.
– Неудобно вас тревожить, – произнес извиняющимся тоном служитель, – но у нас закончились свободные столики, а вы один здесь… Не могли бы вы пересесть к этому джентльмену? Я надеюсь, это вас не очень обеспокоит, поверьте, у нас просто нет другого места.
Брайан посмотрел на мамашу – в ее глазах светилась уверенность в том, что его столик она намерена занять в любом случае – какое бы беспокойство у него, Брайана, это ни вызвало. Затем обернулся направо – действительно, рядом за двухместным столиком сидел одинокий постоялец пансионата, перед которым лежала шахматная доска с расставленными фигурами. Брайан хорошо знал его – это был сосед сверху, проживавший прямо над его комнатой – судя по манере держаться, какой-то отставной военный.
– Вы не возражаете? – обратился к нему служитель.
– Пожалуйста, – сказал тот, оторвавшись от доски, и вежливо кивнул головой, – прошу.
Брайан перебрался на другое место и поздоровался с соседом. В ответ тот с улыбкой указал глазами на фигуры. Было ясно, что Брайану здесь не избежать – либо игры, либо беседы. Шахматы Брайан терпеть не мог, поэтому предпочел второе.
– Спасибо, – он улыбнулся и отрицательно покачал головой. – Не моя игра.
Возле столика возник тот самый служитель и поставил два дымящихся кофе:
– Приятного аппетита, – и исчез.
Пожилой джентльмен обаятельно улыбнулся, пододвинул к себе чашку и спросил:
– Почему? Не любите проигрывать? Или играть?
Брайан потянулся за своей чашкой, затем откинулся на спинку и посмотрел на клетки доски.
– Скорее не люблю дихотомию: или черные, или белые.
– Ха! – воскликнул джентльмен и покачал головой. – Такой ответ слышать еще не приходилось.
Он внимательно посмотрел на Брайана и пригубил напиток. Что-то в его поведении настораживало Брайана, но что именно – он еще не мог определить. Это было ощущение, которое не пугало, но приковывало внимание к его источнику, будоража потребность разобраться в его причине.
– Честно говоря, я тоже не большой поклонник этой игры, – сказал собеседник, – но требования мимикрии, в сущности, сводятся к тому, что мы вынуждены демонстрировать нефункциональные и зачастую даже обременительные атрибуты... Кофе здесь хороший, иначе я бы его не заказал. Прошу вас, попробуйте.