И он рассказал ей о том, как оказался здесь. Рассказал ей о своей публикации, о допросе, о бегстве и преследованиях, но ни словом не обмолвился о том, что не играло роль в его повествовании – о троянце, Илионе, китайцах и прочих любителях играть пешками на двухцветных досках. Он рассказал ей о том, как ночевал под мостом, о том, что живет здесь уже несколько дней, и даже, успев успокоиться к этому моменту, упомянул о том, что обратил внимание на “merde”, вырвавшееся у нее недавно в этом зале.
Джесси слушала его, застыв на месте в одной позе, полностью ошеломленная его рассказом. Даже если она и умела скрывать свои чувства, было видно, что она сейчас совершенно не заботится о том, как выглядит – ее лицо замерло, глаза не отрывались от него, ресницы подрагивали, выдавая охватившее ее волнение. Ее губы иногда беззвучно повторяли наиболее поражавшие ее фразы, а когда Брайан рассказал о том, как ушел из-под слежки, выпрыгнув из окна пансионата, она облегченно вскрикнула и радостно засмеялась, хлопнув в ладоши.
– Bon diable! – воскликнула она, прижав ладони к груди. – Не может быть!
Брайан взял чашку и хлебнул сока, освежая горло.
– Несколько дней ушло на дорогу сюда. Надеюсь, что в этих местах меня не скоро начнут искать, – сказал он. – А у тебя как дела? Что ты здесь делаешь?
Ее смех быстро оборвался, пальцы сжались и медленно расслабились. Она снова усмехнулась – но на этот раз с той милой горечью, с какой всегда усмехаются женщины, когда им напоминают о жалости к самим себе.
И он узнал ее историю, которая была куда тривиальнее его собственной.
Закончив обучение, она получила из Европы приглашение на стажировку в одной организации, которая под эгидой ООН проводила исследования в среде парижской молодежи. Подобное предложение было бы заманчивым не только для вчерашней студентки, но для любого молодого ученого, поэтому она приняла его без колебаний. Её задачей было формировать опросники, иногда участвовать в сборе данных, проводить предварительный анализ – все это было именно тем, что она ждала от своей будущей профессии. Работа действительно оказалась очень интересной, она быстро втянулась в языковую среду, кроме того, французским неплохо владела еще со школы, так что все было просто замечательно. И даже больше, чем замечательно, потому, что это был Париж, она была молода, она была востребована, она была самостоятельна… В ночных клубах, которые она теперь посещала уже не только ради развлечений, но – как она себя убеждала – в первую очередь по делу службы, она легко и удивительно быстро пристрастилась к легким стимулирующим наркотикам. Поначалу это не мешало напряженному графику, даже наоборот – давало дополнительную энергию, продлевая сутки, полные напряженной работы. Но затем кислоты в жизни стало становиться все больше, а работы все меньше. В общем, в один прекрасный момент она поняла, что пора принимать решение – или возвращаться к нормальной жизни, или скатываться на дно, к тем, кто еще недавно был объектом ее исследований. Она была решительной девушкой, и в тот же день разорвала контракт с нанявшей ее организацией, извинилась и улетела домой.
Увы, скоро выяснилось, что решение было принято слишком поздно – она уже не могла обходиться без химии. Ей удалось здесь устроиться на какую-то второстепенную должность, имевшую косвенное отношение к социологии, но долго она там не продержалась. Дальше события разворачивались быстрее, чем она успевала осознавать их катастрофичность: потеря работы, замаранное резюме, финансовые проблемы, испорченная кредитная история, скандалы с соседями, выезд с хорошей квартиры, утрата карьерных перспектив – чем дальше, тем меньше свободы оставляла ей та колея, в которую она попала… После того, как она распрощалась с последней надеждой найти работу по специальности, она оказалась в этом районе, где снимает сейчас квартиру на последнем этаже в соседнем корпусе, изредка промышляя случайными заработками на копирайтерстве, не гнушаясь ни консумацией, ни эскорт-сервисом...
Увлекшись рассказом, она заново стала переживать все, что с ней произошло. Было видно, что она давно уже ни с кем не делилась своей жизнью – что, впрочем, было неудивительно, учитывая ту огромную культурную дистанцию, которая была между ней и ее нынешним окружением. Брайан слушал ее, облокотившись виском о ладонь правой руки, а в левой он держал ее пальцы, которыми она, не замечая этого сама, в порыве повествования схватилась за его руку, и так и не отпустила её. Наконец, закончив рассказ, с красными и мокрыми глазами, она растерянно огляделась по сторонам, заметила свою ладонь и смущенно освободилась. Брайан продолжал смотреть на нее, зная, что должен что-то сказать и понимая, что говорить что-либо бесполезно. Она была достаточно умна, чтобы понимать, что любые слова, которые он сейчас произнесет, будут предсказуемой формальностью, сколь бы искренними они ни были – и это мгновенно отразилось на ее лице: оно ожесточилось, ее губы сжались, а глаза похолодели.