В ее речи было немало французских слов, похоже, она сознательно удерживала их в своем лексиконе, как воспоминание о единственном и последнем в ее жизни трагически-светлом периоде. Однако самым частым среди них было то слово, которое первым привлекло его внимание. Стоило зайти речи об обществе, об окружающих их людях, как “merde” обязательно слетало с ее уст – но в этом слове меньше всего было вызова обществу, практически отсутствовал критический посыл, а вместо этого – лишь попытка дистанцироваться от того, что составляло теперь ее жизнь, приправленная безадресной жалобой.
Тех, кто сейчас ее окружал, она называла не нищими – потому, что многие из них были не беднее ее, не бомжами – потому, что у большинства было стабильное убежище над головой, и не быдлом – потому, что среди них наверняка были такие же, как она сама. Вместо этого она использовала термин, также принесенный ею из Парижа: “Понимаешь, – говорила она, – в этих клошарах уродливо всё, решительно всё – не только эти лохмотья или эта их убогая речь, но все их поведение, их вкусы, интересы и даже мысли… Это какое-то стадо, которое пасется на лугу… или топчет саванну – но попробуй только назвать кого-нибудь из них не равным себе! Забодают!”
Когда он впервые услышал эту трактовку, которая к обыкновенному французскому “бездомному” добавляла подобные коннотации и такие забавные параллели, он поневоле улыбнулся. Она в этот момент смотрела на него и тут же отреагировала, воскликнув:
– А знаешь, я ведь ничуть не забыла, как ты улыбаешься! Да-да, у тебя всегда сперва улыбается один только рот, затем через пару секунд ты можешь начать смеяться морщинками на своих щеках, и лишь потом, в самую последнюю очередь, смеются твои глаза… – она хитро посмотрела на него. – Мы в институте всегда знали, что если дошло до третьего признака, то ты точно улыбаешься! А если только первый – жди беды!
Брайан засмеялся – всеми тремя признаками одновременно. И, не прекращая улыбаться, произнес:
– Ты сейчас описала самый заурядный порядок реакции, свойственный любому человеку.
Джесси мотнула головой:
– При чем тут любой, когда я говорю о тебе!
Когда в разговоре начинали звучать такие ноты, Брайану всегда становилось неловко, поэтому он поспешил перевести тему:
– Кстати, кроме твоего лексикона я в тот вечер обратил внимание – знаешь на что?
– На что? – тут же, предсказуемо забыв обо всем остальном, заинтересовалась она.
– Твоя сумочка, – Брайан указал глазами на стулик, на спинке которого она висела. – Ты носишь слишком выделяющуюся вещь, она явно не из этого мира.
– А-а! – воскликнула она. – Да, ты очень точно подметил! Гляди-ка, – и она удивленно посмотрела на него. – А еще говорят, что мужчины ничего не понимают в женской одежде! Это из Парижа, и она действительно стоит уйму денег… – тут ее лицо приобрело лукавое выражение, и она добавила: – По правде говоря, я даже не знаю, сколько она стоит, но то, что много – это точно.
Брайан улыбнулся, польщенный ее словами:
– Ну, ее происхождение несложно угадать. Раз она из Парижа, то наверняка не куплена на зарплату стажера. Наверняка ее подарил тебе какой-то элегантный француз, который учил тебя правильно картавить, и который, очарованный твоими лингвистическими успехами и твоей красотой, подарил тебе…
Она прыснула смехом:
– Сказать тебе честно? Никто мне ее не дарил, я сама ее стащила в одном крутом бутике на елисейских! – и она беспечно захохотала, веселясь, как двенадцатилетняя девочка. Видно было, что воспоминания об этой хулиганской выходке до сих пор доставляют ей удовольствие.
– Впрочем, – добавила она, чуть успокоившись, – от этого она мне не менее дорога. Когда-нибудь...
Тут она бросила взгляд на часы, перебив себя:
– Ой, у меня же встреча назначена! – и прыгнула одеваться.
Оставшись один, Брайан продолжил размышления над проектом. Идея, осенившая его в последний день пребывания в пансионате, постепенно конкретизировалась. Не торопясь выбираться из теплой постели, еще хранящей запах женщины, он подтянул к себе ноутбук и попытался сосредоточиться, быстро печатая, зачеркивая, исправляя и снова добавляя: “Когнитивные модели нужны нам не для построения моделей той или иной степени релевантности некоей объективной реальности, они используются нами как инструменты для создания самих этих объектов, для структурирования реальности таким образом, который позволял бы нам решать задачи нашего выживания. Парадигма восприятия и означивания мира непрестанно эволюционирует, аморфность контекста, обусловленная его конвенциональностью, допускает определенную пластичность самих моделей, выстраиваемых при помощи языковых конструктов, отсюда лучше всего оценивать эти модели не по их релевантности некоему истинному положению вещей (которого не существует вне концептуализирующего агента), а по той ситуативной и контекстно зависимой прагме, которую она собой утверждает.”