– Сделаем.
– Теперь, что касается упоминания имени Брайана, – сказал Уинстон. – Мы о нем “забываем”. Не форсируя, естественно, но отныне он исчез для нас.
– Кстати, я рад, что с нами нет Тайлера, – добавил Кеннет. – Ему совершенно незачем знать о том, что кто-то из группы выводит информацию. Я не говорю, что у меня есть сомнения в нем, тут дело в другом...
– Я вас понимаю и полностью согласен, – кивнул советник. – Если он будет знать, это как-то проступит – в словах, в эмоциях… Начнет секретничать, ограничивать людей...
– Рабочая атмосфера тем лучше, чем меньше сомнений в сотрудниках, – добавил Кеннет. – Пусть они общаются друг с другом – в приватных беседах люди всегда откровенны больше всего...
У генерала возникла идея, которой он тут же решил поделиться:
– Когда мы получим ключ, может быть нам стоит не ограничиваться чтением их переписки, а взять на себя ее саму? Фильтровать или даже править?
Уинстон задумался, затем с сомнением покачал головой:
– С одной стороны, это опасно – мы не знаем, какие проверочные слова они используют для контроля целостности сообщения. И все ли каналы мы взяли под контроль... Не нужно недооценивать этих людей. С другой стороны – если окажется, что Брайан не играет против нас, ничего плохого не будет в том, что он поможет нам в работе над текстом. Его идеи могут быть полезными, поэтому никакой коррекции писем не нужно ни в том, ни в другом направлении…
Покидая через полчаса заседание, Нил Торрес думал про себя: “Это еще мне штатское лицемерие!..”. Ему хотелось принять душ.
продолжение следует
© Валентин Лохоня, 2021
публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon
Глава 8. Баланс белого
Через несколько дней, вспоминая о поступке Джесси, Брайан не обнаруживал у себя к ней ни вражды, ни досады. Мир, в котором она находилась, точнее, который её собственные представления и ценности сформировали вокруг нее, и который она понимала так, как могла понимать девушка в подобной ситуации, раскладывался для нее по иным категориям, нежели мир самого Брайана. Он не считал возможным рассуждать о какой-либо “единой реальности”, в которой “встретились Брайан и Джесси”, и которая бы подчинялась неким универсальным нормам, позволяющим с единой позиции оценивать поступки каждого из них. Из того факта, что они в этих двух мирах смогли обнаружить друг друга, совершенно не следовало, что в их мировосприятии есть что-то неизменно общее – они всего-навсего воспользовались общим исходным материалом, обстоятельствами и событиями. Каждый из них лепил из этого сырья собственную картину, строил ментальные модели по индивидуальным шаблонам – у каждого была своя реальность, со своими законами, принципами и аксиологией. Выбранная ею модель поведения, вероятно, была самым оптимальным компромиссом, золотой серединой между двумя противоположными мотивами: жаждой отчаявшейся молодой женщины выкарабкаться из ямы, в которую ее бросила жизнь, и стремлением сохранить свое лицо, причиняя окружающим минимально возможный вред.
Во всяком случае, Брайан предпочитал относиться к этому именно с такой стороны. “Будем считать, что она хотела как лучше, – говорил он сам себе, – модель реальности, в которой она была заперта, иных поступков, вероятно, не предполагала”. Впрочем, несколько раз, параллельно с этими всепрощающими соображениями, его посещали и другие мысли: если бы письмо Тэда запоздало и ускользнуть ему не удалось – вряд ли его оценка решений Джесси была бы окрашена в такие благодушные тона.
И все же он был рад, что в его скитаниях случился небольшой перерыв, позволивший ему привести себя в порядок во всех смыслах этого слова. Сколь ни кратковременным оказалось это пристанище, оно позволило ему воспрять духом, упорядочить мысли и даже облагородить внешний вид (его одежда, как заметила Джесси в первый же вечер, выдавала в нем человека, который внезапно лишился привычного жилья – он выглядел хуже, чем большинство бездомных). Так или иначе, с именем Джесси у Брайана остались не одни лишь негативные ассоциации. В первые минуты, когда он только узнал о ее предательстве, все его внимание было поглощено необходимостью срочных действий, и на эмоции уже не оставалось ни времени, ни сил. Впоследствии же, анализируя произошедшее, он объяснял себе то хладнокровие, с которым принял её поступок, как закономерный результат того, что он сам изначально старался не допускать возникновения между ею и собой какой-либо эмоциональной привязанности.