Прежний круг знакомых Брайана ограничивался средним классом, представителями так называемой научной интеллигенции и, изредка, политическими дельцами, без которых, к сожалению, не могли обойтись официальные мероприятия (иногда отвертеться от участия в них было невозможно). Сейчас, вырванный из этого общества и вброшенный сперва в среду мещан, затем – обывателей и синих воротничков, а напоследок окунувшийся в сточные воды общественных клоак, он вдруг поймал себя на интересном наблюдении: похоже, что общего между ними было куда больше, чем различий. Не того “всечеловеческого общего”, которое было бы естественным и ожидаемым для любого гуманитария и специалиста его профиля, а совсем другого, не подчиняющегося различиям в их лексике, культурных уровнях, интеллектуальном коэффициенте, аксиологиях… Чего-то такого, что, как снова казалось Брайану, имело непосредственное отношение к сущности троянца.
Он лег на спину и закрыл глаза, наблюдая за тем, как перед ним на фоне образных типажей проносятся конкретные лица тех, с кем ему довелось столкнуться за последнее время. Отупевшие от пьянства бомжи, вульгарные шлюхи, пытающиеся спрятать под показной агрессией свои животные страхи, полукриминальные люмпены, физиологичность жизненных установок которых уступала лишь примитиву способов их реализации... Конвейерные люди-инструменты так называемого среднего класса – добровольные холуи конъюнктуры, продуктивные и трудолюбивые в силу зашоренности собственных интересов, скрупулезные искатели баланса внутри вилки “работа – оплата”... Аристократические сливки общества, являющиеся ничем иным, как носителями рафинированных интенций всех вышеперечисленных групп... И, наконец, эстетствующие интеллектуалы, отличавшиеся от всех прочих лишь умением видеть их уродства, но при этом скрывавшие в себе те же самые страхи и мотивы, от которых они тщетно пытались дистанцироваться при помощи отчуждающих метафор и лицемерных эвфемизмов.
Всех их объединяло отчаянное желание сохранить собственное мироощущение, не допустить каких-либо изменений в системе ценностей, сформированной природными и экстернальными факторами: физиологией млекопитающих, социальными установками, воспитанием, средой… Каждый из них любыми путями стремился избежать новизны, утвердить функциональность собственных моделей, зафиксировать свою онтологию или даже упростить ее, если это оказывалось возможно. А когда им удавалось распространить свое мироощущение на окружающих, они переживали сильнейшее эмоциональное подкрепление от утверждения собственной экзистенции.
Брайан задумался над этой склонностью к выхолащиванию своих когнитивных моделей, к ограничению их вариабельности, понимая, что это естественно и закономерно для любого приспосабливающегося существа. Это и есть та самая рациональность – экономия усилий, минимизация затрат энергии при выживании и продолжении рода. Это паттерн, который характерен не только для всех млекопитающих, это паттерн самой жизни. Любое усложнение их онтологии являлось вызовом их благополучию, угрожало разрушить их мир и уют, нивелировало достижения их прошлого, посягало на ценности настоящего и препятствовало прогнозированию будущего.
Подобные соображения приводили его к мысли, что троянец самим фактом своего существования был для этих людей куда опаснее, чем все те скрытые внушения, которые мог содержать. Потому что он претендовал на форсирование того процесса, который и без того был ненавистен любому приспосабливающемуся животному – процесса эволюции. И хуже всего то, что делал он это не на видовом уровне, медленном и незаметном, а на индивидуальном – провоцируя каждого из них выбираться из своей зоны комфорта под угрозой того, что его вытолкнет кто-то другой, расширяя свою собственную.