Китай и Россия ввели в действие собственные тексты, не дожидаясь обнаружения троянцев противников. Их исследовательские центры в решении этой задачи продвигались практически нос к носу, не в последнюю очередь благодаря взаимопроникающему шпионажу. Эта причина, а также то, что ни у кого из вступивших в противодействие не оказалось методики, позволяющей надежно определять содержание и направление нанесенных противниками ударов (еще одно отличие от боевых протоколов, привычных для их штабов), привели к тому, что каждая из сторон предпочла “выстрелить” со всей силой, на которую она оказалась способна.
Каждый новый этап распространения троянцев устанавливал новые границы на мировой арене. Впрочем, правильнее будет сказать, что это было не столько изменение границ, сколько приведение географии государственного менталитета в соответствие с картой номинальных границ империй. Впрочем, обратный процесс также имел место, так как ментальная аннексия всегда предшествовала юридической (и могла исключить необходимость применения грубой силы). Например, русскоязычный ареал и требующийся для усвоения сообщений Кремля менталитет не идеально соответствовали границам российской федерации – в одних районах выходя за ее пределы, а в других уступая им. Аналогичная ситуация была и в Китае, где доминирующий байхуа и верность Пекину также не равномерно покрывали все регионы, на которые распространялась юрисдикция компартии.
Цели, которые преследовала суб-меметическая “бомбардировка” населения, были типичными и хорошо изученными для этих двух игроков – их государственные машины давно уже не мыслили себя без мощной и постоянно совершенствуемой пропаганды, которая осуществлялась всеми доступными методами и средствами. Поэтому добавление в набор используемых инструментов еще одного высокотехнологичного в лингвистическом отношении приема оказалось заурядным событием, гармонично дополняющим те стратегические планы, которые преследовало руководство этих стран. Идеологическая нагрузка новых механизмов осталась той же – каждая из систем с помощью троянской технологии усиливала скрепы, на которых держалось контролируемое ей общество, утверждала и обосновывала онтологические столпы собственного менталитета.
Так как эффект от этих ударов проявлялся не сразу, накапливаясь в течение дней, а то и недель, все противники, включая Ватикан, успели выбросить в информационное пространство десятки посланий, содержащих суб-меметические установки (такое или близкое к нему имя они получили во всех соответствующих центрах) – адресованные пастве, электорату, обывателям, военным, домохозяйкам, молодежи, уголовникам, учителям, детям, финансистам, торговцам и прочим социальным группам, слоям и стратам, на которые выборки обслуживающих государственные стратегии социологов вдоль и поперек нашинковали национальные общины, группы потребителей, активные слои населения контролируемых ими стран или приверженцев той или иной конфессии...
Это была необычная война, не похожая ни на одну, бывшую до этого – безмолвная, бескровная, не вызвавшая ни одной мобилизации и не имевшая ни одной жертвы среди солдат, вся сосредоточенная на ничего не подозревающем населении – на собственном населении. Но на внешних чертах странности этих военных действий не заканчивались. В штабах заседали военные, которые ровным счетом ничего не решали, в кабинетах разрабатывались стратегические планы, в которых отсутствовало определение противника, командованием скрупулезно рассчитывались тактические ходы – без какого-либо представления об их последствиях и без возможности оперативного влияния на ранее предпринятые действия… В сущности, в этой войне каждая система боролась за себя, пытаясь укрепить в массах то мировоззрение, на котором она держалась, которое до сих пор этим массам доставлялось по другим каналам – по каналам, подверженным критическому осмыслению, допускающим рациональную оценку, и, в силу этого, уязвимым для скептических фильтров. Безусловно, каждая из систем имела опыт десятков (а некоторые – сотен) лет сведения к минимуму влияния факторов, подавляющих эффективность пропаганды, таких, как скептицизм, критическое осмысление, проведение исторических параллелей и т.п., однако итоговые результаты не всегда были достаточно удовлетворительными. Как ни старалось государство, его гражданам все еще была свойственна инстинктивная потребность вырваться из навязанных ценностных нормативов и когнитивных запретов – стоило их обнаружить, как тут же включался миллионолетний защитный механизм животного, требовавший простора и свободы маневра для выживания. Новый инструмент подарил такую возможность импринтинга установок, о которой давно мечтали все – он позволял наносить такие линии разметки на магистрали общественного сознания, которые невозможно было ни обнаружить, ни нарушить.