Мелкие пограничные страны с амбивалентной идеологией, население которых всегда испытывало давление многовекторного менталитета, подчиненные комплексному влиянию различных религиозных конфессий и лишенные собственной языковой доминанты, постигла вполне предсказуемая судьба – номинально сохраняя суверенитет, фактически они оказались расчленены. Немало подобных маргинальных образований постигла незавидная судьба Украины, которая уже через четыре месяца после вброса первых троянцев оказалась фактически разорванной на несколько частей. Ближайшие к Польше и Венгрии области накрыла волна католического внушения, что привело к полной утрате столицей контроля над настроением и поведением граждан этой части территории. Области, в силу культурно-исторических особенностей остававшиеся под влиянием России, испытали на себе мощное воздействие имперской скрепно-православной идеи, которая теперь уже полностью царствовала на территории их восточного соседа.
Аналогичная судьба постигла ряд стран Прибалтики, в которых число русскоязычных духовных наследников “великой” советской империи составляло не менее четверти – их языковая принадлежность, усугубленная тоской по пониманию их “неповторимого менталитета”, определила их уязвимость к соответствующим суб-мемам, нахлынувшим с востока. Это привело к тому, что данная часть населения с легкостью впитала в себя феодальные установки на “имперское величие”, почвенничество и славянофильство, все те идеологемы “русского-православного мира” и элементы народно-патриотической (в худшем смысле этих слов) идеи, которая не раз уже демонстрировала возможность получения астрономических величин путем бесконечного перемножения нулей. Результатом этого процесса стало контрастирование социума по географическому признаку – жители страны, для которых она никогда не была родной, и которой они сами были чужими, превратились в ментальных коллаборантов и ощутили в себе подсознательное желание переместиться поближе к восточным её границам. Это вызвало к жизни процессы внутренней миграции, вектор которой был направлен на восток – туда, где каждый из трепетно оберегающих свой язык и мировосприятие, освященные характерными историческими свершениями и соответствующими им ценностями, обнаруживал свою культурную родину, своих единомышленников, “своё всё”. Этими добровольными перемещениями граждан, нередко заканчивающимися покиданием ее пределов, каждая из стран со смешанным менталитетом постепенно очищалась от чужеродных тел – подобно тому, как организм выводит по естественным каналам сброса то, от чего ему необходимо избавиться. Этот процесс государственной перистальтики протекал совершенно естественно и устраивал всех – как тех, кто уезжал, так и тех, кто оставался.
Карта – это не территория, сказал когда-то Альфред Коржибский. Теперь к его словам просилось дополнение: в еще меньшей степени с территорией можно сопоставить менталитет. Несмотря на то, что менталитет обычно заключают в границы какой-то территории, на самом деле он не является ее производной. Менталитет не просто рисует свою собственную карту мира, он сам фактически является такой картой. И эта карта всегда будет тяготеть к таким же картам, нарисованным сходным (или, как минимум, комплементарным) менталитетом. Если эта карта достаточно уникальна – территория, на которой торжествует данный менталитет, защищена. В противном случае она сольется с территорией, чьи карты набросал более успешный, более опытный, более завершенный и обстоятельно разработанный инструмент-менталитет. А между готовностью с оружием в руках защищать территорию страны, которую ты наивно отождествляешь с собой, и способностью по существу вопроса противопоставить чужому менталитету что-либо собственное, содержательное и реально отличное от него – огромная разница.
Умереть, защищая собственную географию, способен любой хуторянин. Как удачно отметил классик: “Зарезать и легионер сумеет. И умереть за отечество тоже. И территорию расширить, и пострадать…” Гораздо труднее обладать такой национальной идеей, которая бы на самом деле – своим содержанием – отличалась от идей тех, кто претендует на твой хутор. Процесс вызревания подобных национальных концепций длится веками, стимулируется войнами, потрясениями и кризисами, которые сплачивают национальный менталитет, однако далеко не всегда завершается успехом. И, конечно же, подобную идею не способны создать ни тысячи конъюнктурных дельцов от культуры, мгновенно улавливающих смену ветра и ориентирующих свой дискурс вслед за дрейфом источников государственных подачек, ни десятки миллионов патриотических овец, хором блеющих: “Мова – добрэ, язык – погано!”. Потребности, которые удовлетворяют индивиды, скандирующие эти лозунги, апеллируют к очень примитивным концептам, присутствующим повсеместно – в том числе, у конкурентов на их территорию. Парадигма “приспособление-любой-ценой” не имеет национальных или языковых границ, поэтому ее носителям только кажется, что они сопротивляются сильному соседу, который пытается навязать им собственные формы ее воплощения – чаще всего противопоставить ему им нечего.