Что же касается обывателей, чей опыт был практически полностью заключен в языковом пространстве конкретной общественной системы и ограничен информационным полем, тотально контролируемым ею – каждый из них ощутил огромные изменения. И все эти изменения оказались к лучшему. Благодаря импринтингу население смогло, наконец, избавиться от противоречий, которые были обусловлены естественными индивидуальными сомнениями и незначительными различиями в онтологических концепциях, имеющимися у каждого субъекта. Это, конечно, не привело к нивелированию индивидуальных черт – они остались нетронутыми, поскольку их масштаб был неподвластен суб-меметическим воздействиям. Каждый из обывателей по-прежнему был уверен в наличии у себя собственного мнения, каждый ощущал себя неповторимым индивидом, постоянно убеждаясь в собственном отличии от остальных во время обсуждения достоинств телевизионных сериалов, в ходе дискуссий об успехах футбольных команд, споров о характеристиках моделей автомашин или преимуществах одних брендов высокотехнологичных устройств над другими. Ни один из главных критериев, позволяющих им ощущать свою субъектность и уникальность, не пострадал. Но вместе с этим, под воздействием суб-меметической обработки, общественные структуры, состоящие из таких индивидуумов, стали куда более сплоченными – в глубоких вопросах бытия, в базовых целеустановках у членов общества не возникало больше никаких расхождений. Можно было сказать, что произошло их ментальное цементирование, дававшее надежды на то, что в будущем социум каждой системы превратится в несокрушимый монолит.
Некоторые из ученых поначалу высказывали опасения в том, что подобная тенденция приведет к исчезновению творческой жилки, кто-то еще пытался апеллировать к важности сохранения механизмов скептического отношения к воспринимаемой информации. Однако через месяц их робкие возражения утихли – опыт показал, что волновались они совершенно напрасно. То, что некоторые из этих перестраховщиков называли “творческим началом”, отлично пережило все пертурбации, приняв форму креативности. Более того, оказалось, что в такой форме это качество обладает рядом преимуществ – вместо непредсказуемых и неподконтрольных творческих успехов, которые так и не удалось сделать ни регулярными, ни формализованными (как ни пытались этого добиться лучшие умы в течение сотен лет наблюдений за судьбами талантов), общество теперь научилось выпускать тысячи легко обучаемых по четким критериям и формальным методиками специалистов-копирайтеров, производящих гарантированный результат в любой требующейся области: от науки до искусства. Здесь многим странам пришлось учиться у Китая, поскольку он смог отшлифовать эту парадигму задолго до наступления эпохи троянцев. Симулякр творчества наконец-то вытеснил на задворки истории свой прототип – как, под руководством обученных специалистов, конвейерное производство сотен тысяч экземпляров с гарантированными и предсказуемыми характеристиками вытеснило изготовление штучных артефактов жалкими аматорами-индивидуалами.
Социологи каждой из противоборствующих систем были поражены – впервые в истории их науки государство требовало от них не сфальсифицированные отчеты, в которых роль аналитиков сводилась лишь к обуславливанию заранее расчерченных графиков или спущенных сверху цифр, но реальные сводки, отражающие объективную ситуацию. Еще больший шок у них вызывал тот факт, что собранные ими данные на самом деле свидетельствовали о последовательном росте общественного удовлетворения: лишившись утомляющих сомнений, избавившись от амбивалентности в целеориентации, люди перестали находиться в состоянии нерешенного баланса, больше не мучились от влияния на них противоречивых систем и разнонаправленных нравственных векторов. Причем, это коснулось не только и даже не столько государств, являвшихся глобальными игроками на политической арене и использовавших суб-мемы в собственных целях, но в первую очередь их непосредственных соседей и колеблющихся сателлитов (естественно, не в старом – географическом или политэкономическом – значении этих слов).