Наблюдение за происходящим настолько потрясло Брайана, что он полностью оставил свою работу над природой троянца: то, что творилось за стенами бункера, сперва его насторожило, затем стало казаться каким-то абсурдом, а в последнее время он уже ловил себя на мысли, что желает проснуться и обнаружить, что все это не более чем дурной сон лингвиста-социопата. Увы, этот сон не прекращался, причем ночь ничем не отличалась от дня – с каждой декадой новости становились все более удручающими. Круглые сутки его преследовали одни те же вопросы: что делать теперь, когда события вышли из-под контроля? Неужели те, кто активно участвуют в происходящем, до сих пор не понимают, что они уже не управляют ситуацией, что они сами стали заложниками цепной реакции? Но даже если кто-то из них это видит, он ведь также должен понимать, что остановить эту махину уже невозможно... И что в этом случае делать ему, Брайану?
Последние месяцы, изучая эту динамику, Брайан сохранял надежду на то, что тенденция еще может измениться, что оружие троянцев еще можно сложить, прекратив бездушное уродование когнитивного аппарата населения планеты… Однако несколько недель назад наступил момент, когда он понял, что занимается самообманом. Ему стало ясно, что точка невозврата уже пройдена, он просто не хочет в этом признаваться самому себе.
Это был тяжелый момент осознания свершившегося факта, но благодаря ему Брайан перестал надеяться на авторегуляцию процессов и заставил себя вернуться к той безумной мысли, которая посетила его в конце работы над механизмами троянца.
Мысль действительно могла показаться безумной всем, особенно обывателям, прошедшим ментальную обработку и лишившимся каких-либо сомнений в незыблемости и объективной безусловности собственной реальности. Но для самого Брайана эта идея была логичной и многообещающей – причем настолько, что у него кружилась голова, едва он задумывался о тех возможностях, которые она открывала.
Еще когда война только начиналась, Брайан знал, что о значимых последствиях можно будет судить не раньше, чем через месяц-другой, поэтому полностью сосредоточился на разработке идеи, вспыхнувшей у него во время воспоминаний о тех сотрудниках из рабочей группы, с которыми ему уже не суждено было увидеться. Ему припомнилось странное исчезновение Стиана – именно того, с кем он поделился своим предположением о том, что троянец не ограничивается импринтингом скрытых тезисов, но также берет на себя обеспечение соответствия реальности этим тезисам. Идея была странная, но отмахнуться от нее было нельзя, поскольку прямым или косвенным образом она содержалась в каждом сообщении испытуемых.
Перечитав последние сообщения от Стиана, Брайан пришел к убеждению: это не могло быть ни добровольным бегством, ни переходом на чужую сторону. Не такой человек он был, не так он себя вел в предшествующие исчезновению дни, не те письма приходили от него... В конце концов, Брайан знал Стиана не один год. Версию насильственного похищения, идеально исполненного могущественной разведкой какой-то державы, еще можно было бы рассматривать, однако от нее за версту несло душком притянутого за уши объяснения “от безысходности“ – когда ни одна из рациональных версий не находит подтверждений, в качестве спасительной гипотезы принимается такая, которая обладает единственным достоинством: ей достаточно одних допущений, потому что доказательства “pro” и “contra” добыть невозможно… Кроме того, вспоминая представителей спецслужб ряда стран, с которыми ему довелось пересечься, он не раз ловил себя на мысли, что пиетет к их компетенции вполне может оказаться преувеличенным. Таким образом, от этой версии он избавился без малейшего сожаления. Но что же у него, в таком случае, оставалось?
У него было свое объяснение исчезновения Стиана. И это было такое объяснение, которое могло прийти в голову только тому, с кем Стиан состоял в переписке – только самому Брайану, который продолжал верить в неизученную мощь потенциала троянца, который чувствовал, что остальные исследователи текста ограничились раскрытием лишь поверхностных слоев его функционала.
То, что произошло со Стианом, не было не бегством, ни похищением, потому что имело совсем иную подоплеку и заслуживало совсем другого определения. Когда подобный случай происходил на фронте, военная хроника описывала его как “подвиг”, но в обыденной жизни он оборачивался в казенную формулировку “несчастный случай на производстве”. Чем дальше Брайан размышлял о том, что могло случиться с его товарищем, тем больше склонялся к тому, что произошла катастрофа, ставшая одновременно свидетельством невероятного прорыва в исследовании.