— Ну-с, кто готов лечиться?...
Малость забавный человечек представился, как доктор Альф Дункельхет. Из его весьма долгого и продолжительного рассказа, ни Акация, ни Арика так и не поняли в какой области и отделении больницы господин трудится. Однако, он вполне доходчиво объяснил, что раньше времени девушки не смогут покинуть «Святой Кристины», что им сперва придется пройти лечебный курс и все необходимые тесты и манипуляции. Вместе с тем доктор принес им их лекарства и даже позволил открыть балкон, чтобы впустить в 10-ые лечебные покои немного свежего воздуха.
Закончив с приветствием, он вновь удалился в общий для больницы коридор, заверив своих подопечных, что постарается изо всех невозможных сил, чтобы потраченное ими время девушки не сравнивали с тюремным заключением.
Обе пациентки остались под хорошим впечатлением после знакомства с новым лицом; обе они были доктором очарованы, а малышка Джонс так и вовсе окрестила его «душкой Дуном», и тут даже понимающая все и вся Акация не в состоянии была разобраться: была ли то подростковая вредность, первая любовь или очередной ультиматум модницы против длинных и ломких на язык слов.
#
Две, еще очень даже молодые, особы носились на небольшом пяточке суши, неизвестно как сохранившемся в этом лесном море утра.
Они бегали под навесом, забавляясь с густым, как кисель, туманом, растущими под невысоким балконом цветами и пышным, исписанным тушью кандзи, зонтом, цвета спелой черешни, который девочка с каштановыми волосами привезла из-за границы — из самой страны восходящего солнца — когда она еще могла путешествовать с любимыми ею родителями.
Они театрально косолапили, притопывали и тонко хихикали, вторя манере величественных гейш, для полнейшего сходства с которыми им двоим не хватало только кимоно. Пациентки откровенно радовались проблеску чего-то нового в начинающейся рутине больничного эпоса, навязанного им непонятно кем. Девушки радовались; они танцевали и даже пытались петь песни на заморский лад, мелькая на фоне застекленных стен и ухоженного пейзажа, выполненного природой в фиолетовых и зеленых красках.
К концу их импровизированного театра кабуки, на улице начался дождь без малейшего намека на тучи или простые облака. Забава видимо поутихла, заставляя болезных пододвинуть одну из кроватей поближе ко входу, наблюдая спадение жары оттуда.
Их счастье было в том, что они сидели спинами к доктору, который так старательно заменял им и присмотрщика и компаньона одновременно.
Лицо без изъянов предельно нахмурилось. Его теплые глаза приобрели колкую хладность, какой не обладают даже водоплавающие Ледовитого океана. Он сидел и, морщиня лоб, прожигал их спины взглядом, который означал, что мужчина предпочел бы увидеть еще один аляповатый кошмар о танцующей картошке фри или о собаке породы корги, крестящей короля их страны на престол, чем допустить и мимолетного видения этой картины в целом.
В душе скрытного врача нарастало неимоверное раздражение. Опасаясь его проявления на образе добряка, господин Дункельхет мило улыбнулся своим подопечным, предупреждая их, чтобы те не засиживались у стужих дверей, и что он обязательно зайдет к ним на днях (новых лекарств принести да рассказать что-нибудь интересное, что им непременно захочется узнать).
Цокнул механизм ручки двери и девушки вновь остались в своей компании. Выполняя его просьбу, маххи закрыли балкон. Вот только любоваться непогодицей, окропляющей цветущие земли богоугодного заведения через окно им никто не запрещал.
— Какой же душка этот душка Дун, — верещала заворожённая Джонс, — Вырасту — предложу ему дорогу под венец. И красивый, и умный, а еще и добрый! Просто квинтэссенция моих мечт!...
— Арика, — сочувствующе ухмыльнулась Акация, качая головой, — Не отдавай ему свое сердечко. Ты слишком милая, чтобы влюбиться в своего лечащего врача…
#
Их палата была крохотной, однако и здесь было где поставить две кровати и некоторые удобства мебельного дивизиона. Едкий запах нашатыря и лечебных растирок создавали антураж, идеальный для размышления.
«И почему же так вышло?» — думала Акация, сидя на широком подоконнике.
В этой больнице она находилась уже третий день, но так ничего толком и не смогла узнать. Ей не позволяли выйти из палаты, у самых дверей в комнату постоянно сидел кто-то из местного персонала. Любая обратная и маххическая связь не выходила за пределы бетонных стен, электронные приборы настрого запрещались, а рискнувшие нарушить это правило, пронеся что-нибудь, — могли надеяться только на различного рода наказания. Важные дяденьки и тетеньки в белых халатах проходили тут крайне редко, словно избегая возможности выслушать своих подопечных. Все они были покинуты на произвол судьбы. Или, по крайней мере, такое складывалось первое впечатление.