Выбрать главу

В первый раз после свадьбы Пушкин в Петербурге остался без жены и на другой день, решив припомнить холостую жизнь, отправился с уговорившим его Соболевским обедать в ресторан. «Потом явился я к Дюме, — отчитывается он перед Натальей Николаевной, — где появление мое произвело общее веселие: холостой, холостой Пушкин! Стали подчивать меня шампанским и пуншем и спрашивать, не поеду ли я к Софье Астафьевне? Всё это меня смутило, так что я к Дюме являться уж более не намерен и обедаю сегодня дома, заказав Степану ботвинью и beaf-steaks». За этим домашним обедом у него были Соболевский и брат Лев, над которым Пушкин решил подшутить, велев не подавать к столу вина, сказав, что с отъездом Натальи Николаевны находится на строгой диете и пьет одну воду. Соболевский, поддерживая Пушкина, усердно подливал себе воду, предлагая и Льву Сергеевичу, от чего тот столь же усердно отказывался. Ни «сардонический», по определению Пушкина, смех брата, ни отчаяние, живо написанное на его лице, не смирили приятелей, продолжавших свою проказу.

Еще не получив вестей от жены с дороги, Пушкин уже отправил ей вслед два послания прямо в Москву. Во второе он вложил два письма, адресованные ей, и рецепт капель, сопроводив указанием: «Сделай милость, не забудь перечесть инструкцию Спасского и поступать по оной».

Наталья Николаевна написала первое письмо в Бронницах, где задержалась, устав с дороги, «лежа в растяжку в истерике и лихорадке». Бронницы — первая станция после Новгорода, где она должна была, по всем расчетам, ночевать.

Пушкин, отсиживавшийся дома, сказавшись больным, получил письмо от жены только 20 апреля и тут же начал составлять ответ: «Ангел мой! сей час получил я твое письмо из Бронниц — и сердечно тебя благодарю. С нетерпением буду ждать известия из Торжка. Надеюсь, что твоя усталость дорожная пройдет благополучно, и что ты в Москве будешь здорова, весела и прекрасна. Письмо твое послал я тетке, а сам к ней не отнес, потому что репортуюсь больным и боюсь царя встретить. Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим теской; с моим теской я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи, да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет». Как выяснилось позднее, письмо Пушкина было перлюстрировано на московском почтамте, и из-за него завязалась целая история, участниками которой стали, помимо Пушкина, Жуковский, Бенкендорф и сам император.

Пушкин был уведомлен запиской Жуковского о том, что какое-то его письмо ходит по городу и что император уже о нем говорил. Он записал в дневнике: «Я вообразил, что дело идет о скверных стихах, исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Н. Н., и нашед в нем отчет о присяге в. кн., писанный, видно, слогом не официальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Ж.<уковскому>, который и объяснил его. Всё успокоилось. Г.<осударю> неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. — Но я могу быть подданным, даже рабом, — но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! что ни говори, мудрено быть самодержавным». Пушкин сделал эту запись только 10 мая, когда всё дело улеглось.