— Я твоя, Санечка, только твоя…
Я закрываю глаза и не верю… Я просыпаюсь оттого, что она мне шепчет в ухо:
— Саня, ты придавил меня, мне некуда деться.
Я ничего не понимаю, раскрываю глаза и в темноте вижу, что она прижата к стенке и почти примята мною. Стенка холодная, я завожу руку за ее спину, а она не укрыта. Вся махровая простыня стянута на меня.
— Наталья, — я быстро дергаю ее к себе, в середину кровати, и закутываю. — Ты же была раскрытая? Ты что, Наталья, там же холод!
— Я не хотела будить тебя, Санечка, — шепчет она.
— Как будить? — не понимаю я.
— Ты так сладко спал и губами касался плеча. Я не хотела шевелиться.
— Сколько же я проспал?
— Около часа.
— Не может быть.
Вдруг где-то тикают часы по радио и играют гимн.
— Наталья, ты знаешь…
— Да, — говорит она, — я их уже час слушаю, они каждые четверть часа передают время.
— Наталья, — я целую ее в губы, долго, бесконечно… — Тебе пора…
— Не хочу, я хочу остаться…
— Первый час, они ждут тебя… да?
— Я не хочу уходить от…
— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.
Я прошу ее еще, и она поднимается. Я щелкаю кнопку, не знаю, как ее назвать, и свет зажигается. Я отворачиваюсь к стенке, отпуская патрон, прикрепленный к спинке кровати. Слышу, как она берет графин, полотенце и не уходит.
— Саня, отвернись, пожалуйста, — тихо говорит она, — там холод ужасный.
— Я же отвернулся, — говорю я и убираю голову под подушку, чтобы не смущать ее, чтобы она не боялась звука.
Через какое-то время она касается моего плеча и говорит «все», но просит не поворачиваться. Она одевается. Не глядя, через плечо я подаю ей комбинацию, лежащую в постели.
— А я и забыла совсем, — говорит она.
Полумрак, кажется, она опустила козырек лампы вниз.
По логике, думаю я, она должна одеваться спиной ко мне, лицом к ставням. Я чуть отклоняюсь и вижу ее спину, прищуриваю глаза, но она уже застегнула. Я быстро хватаю, потянувшись, шапку из детской кроватки и нахлобучиваю на себя.
— Я готова, Саня, — говорит она и добавляет, — как ты просил.
Поднимает абажур у лампочки, комната больше освещается, она смотрит на меня и вдруг начинает смеяться. Я лежу голый в ондатровой шапке. Она смеется все громче и громче, глядя на меня.
— Какой ты забавный, Саня! — Она падает в одежде на постель, смеясь, и целует меня.
Я отрываюсь.
— Наталья, я провожу тебя.
— Не надо, я сама. Холод на улице, куда ты пойдешь.
— Да, только в полпервого ночи ты еще не ходила одна. Отвернись, пожалуйста.
Она отворачивается, я одеваюсь быстро.
— Нравится яблоко?
— Да. Вкусила греха называется, — смеется она, и я смотрю на ее безгрешное лицо.
Нет, она не грешна.
Я подаю ей дубленку. Закуриваю, выходя из дома. Снег и ветер холодной улицы обхватывают нас, и мы прижимаемся друг к другу. Потом останавливаемся и долго целуемся, одетые; моя сигарета прогорает. Мы не можем оторваться.
Потом все же направляемся к метро, губам стало горячо.
— Наталья, ног совсем не чувствую, как спичечки в сапогах, воздушный весь.
— У меня тоже кружится голова, но проходит.
— И вообще, как-то у меня не получилось сегодня. Ты не обижайся…
— Эх, ты, — говорит она, — а говорил, что супермужчина, любовь необыкновенная…
Я смотрю на нее, она улыбается.
— Вот, так все мужчины, обманывают бедных женщин…
Она прильнула к моему плечу и шепчет:
— Ты мой самый лучший, и какая разница, как все получилось сейчас… Я знаю, что будет необыкновенно, я верю в это…
«Натальинька», — шепчу я и целую, ничего не соображая.
К метро мы подходим не спеша, а оно закрыто. Я хотел проводить ее домой… Метро не открывается даже для нас, а это обозначает час ночи. Что она думает, я не знаю, но впечатление, что она ни о чем не думает.
— Возвращаемся? — спрашивает весело она.
Я даже вздрагиваю. И от несбыточности, и от расставания, и от неверия, что это тело — может быть моим. Мне кажется, что этот раз был случайным и больше не будет никогда.
Метро закрыто, значит, расстояние в пять минут мы шли почти полчаса. Хорошо мы ходим. К стоянке такси. Снег под ногами убран, видно по следам — сгребали большой лопатой. Может, пятнадцатисуточники, думаю я. Вечно мне необыкновенные мысли приходят в голову в самое неподходящее время.
Стоянка безлюдна, она в проулке за метро, стоят только два-три таксиста.
Она останавливает меня, не доходя до них:
— Саня, только обещай, что ты не будешь ничего думать, что́ было так или не так. Не будешь расстраиваться и опущенный потом ходить. Ты такой чувствительный… А завтра я приеду к тебе с самого утра, в девять часов, хочешь?