— А ничего, — выпив, оценила Наталья. — Ничего…
— То-то и оно, — сказал он, схрумкав огурчик.
— А про эту рюмочку да бутылочку я, представь, не хуже тебя знаю, — с некоторой натугой сказала потом Наталья. — Пока ты в армии был, мы с Надеждой Ивановной не одну бутылочку усидели. Вот так — по рюмочке, по одной…
Он промолчал.
— Ладно, пора и делом заняться, — подытожила Наталья, вставая.
— Не держала бы ты на меня зла, Наташка, — попросил он устало. — Я ведь и сам знаю, что кругом перед тобой виноват.
— Вот и знай себе на здоровье, — ответила она, усмехаясь и оглядываясь по сторонам, словно подыскивая себе дело. — Ничем не могу помочь.
«Ну и фиг с вами со всеми», — подумал он.
Они прошли в большую комнату, собрали банкетный стол, который, по детским впечатлениям, представлялся Николаю огромным, но оказался довольно-таки скромных размеров. Сходили к Тосе, соседке, и одолжили еще один стол, точно такой же, составили их буквой «Т» и накрыли двумя белыми скатертями.
У Тоси же реквизировали стопки, фужеры, столовые приборы, тарелки; Наталья переписала одолженное, потом пустилась в сложные хозяйственные подсчеты, сколько чего везти с собой из Грачей — получалось много. Даже стульев не хватало. Николай сходил на ближайшую стройку, позаимствовал две тяжелые мерзлые сороковки, подпилил, положил на табуретки, потом Наталья застелила лавки полиэтиленом и покрывалами — получилось хорошо. В тепле доски разнежились, запахли талой водой. По комнатам потек свежий, знакомый запах, чуть ли не новогодний, только с горчинкой: доски были сосновые.
— Остальное завтра, — подытожила Наталья.
Он кивнул: завтра так завтра.
— Чаю хочешь?
— Поставь, — согласился он, заваливаясь на мамин диван. — А я полежу, извини. Набегался за день.
— Ладно, отдыхай. — Наталья резко пошла в прихожую, вернулась одетая, с сумкой. — Только смотри, не дури. Будет худо — бери такси и дуй к бабке. Понял? Давай, до завтра.
Он поплелся за ней в прихожую.
— Пока, сказала Наталья.
— Пока, — ответил он, закрывая дверь. Слышно было, как она спускается вниз по лестнице. «Обиделась», — подумал Николай, потом пошел по квартире, выключая повсюду свет: в прихожей, на кухне, в большой, заставленной белыми столами комнате. «Ну, вот, — подумал он. — Наконец мы с тобой одни. Ты где?»
«В туалет не ходи, — предупредила мама. — И включи-ка свет в большой комнате, я хочу видеть эти пустые белые столы. Вот так. Давай посидим здесь, сынку».
— Погоди, — прохрипел Николай, метнулся на кухню и вернулся с маминой рюмкой водки, поставил во главе стола, перед мамой, и накрыл ломтем черного хлеба. — Вот так, — сказал он, отходя и присаживаясь на лавку. — Теперь давай.
И совсем на ночь глядя, в двенадцатом часу, телефон звякнул и залился истеричной междугородной трелью; вспомнив о жене, Николай выскочил в коридор, схватил трубку и услышал ее далекий, жалеючий, оробевший в эфирной пустоте голос:
— Коль, ты? Алло!
— Я, — сказал он. — Здравствуй, Танюшка.
— Здравствуй, папка, — отозвалась она. — Я вчера весь вечер звонила, и сегодня… Ты у бабушки был, да? Как она?
— Ничего, ходит. Я, правда, весь день на ногах, в городе, утром только и виделись. Вроде ничего…
— А что с мамой? Когда похороны?
Он собрался было выговорить то, что говорил сегодня по телефону раз двадцать, — и не смог. Не хватило духу. Затосковав, он сказал:
— Похороны завтра, но я останусь до воскресенья, наверное. Как Сашка?
— Сашка в порядке. Наловчился шлепать на четвереньках со страшной скоростью, прямо Маугли, человеческий такой лягушонок. Я в комнату — он за мной, в кухню — за мной, и почти не отстает, представляешь? В туалете невозможно посидеть спокойно — сидит под дверью и воет, пока не выйду, совсем волчонок.
Николай хмыкнул.
— А что с мамой, Коль?
— Пока неясно, медзаключение только к пятнице обещают. А так каждый врач талдычит свое. Приеду — расскажу.
— Ага… Коль, тут мама хочет с тобой…
Трубку взяла теща, пособолезновала, спросила, когда похороны, нужна ли помощь — материальная или еще какая, — Николай отговорился-отблагодарился, потом вновь проклюнулась Таня:
— Держись, папка, — попросила она. — Ты там один, что ли?
— Один.
Она виновато вздохнула. Теща настаивала, чтобы они ехали вместе, но Танька, всю жизнь боявшаяся чужих людей и чужих смертей, не смогла себя пересилить.
— Приезжай скорее, — попросила она напоследок.
— Попробую, — пообещал он.
Потом вернулся в комнату, застелил чистую простыню, а подушку и одеяло взял мамины — менять белье не было сил. «Похоже, сдрейфил, — подумал он. — Хотя — разве объяснишь такое по телефону? Разве объяснишь такое московской девочке, защищенной от дремы и яростной безысходности провинциальной жизни тройным кольцом окружных дорог?..»