Кованая железная дверь приоткрылась, выглянул вчерашний очкастый санитар, вдрабадан пьяный, добренький.
— За Калмыковой, — сообщил Николай.
— Угу, — промычал тот, с наслаждением втягивая в себя свежий воздух. — Щас, — подышал воздухом и исчез, оставив дверь приоткрытой.
Подъехал грузовик с брезентовым верхом, из него вывалила на крыльцо целая толпа мужиков, тоже требовали кого-то.
— Из района, — по номеру определил белобрысый.
Минут через двадцать кованая дверь распахнулась, мужики схлынули с крыльца, и санитар торжественно, с идиотской улыбкой от уха до уха вывез на обитой цинковым листом тележке нечто с открытым ртом и провалившимися щеками, наряженное в торчащие туфли и черное платье: труп старушки. Мужики роем загудели, засуетились.
— Не наше, — отворачиваясь, проговорил Николай.
Тут только он заметил, что транспорта в переулке много прибавилось: приехал еще один катафалк, и какой-то «рафик» нагло подрабатывал задом точнехонько под крыльцо.
— Ты давай, подшустри, — посоветовал водитель, — мне стоять некогда, на пол-одиннадцатого другой заказ.
Николай пошел на крыльцо, потоптался перед закрытой дверью. Минут десять спустя очкастый вывез другого жмурика, молодого оскаленного парня в мешковатом черном костюме — у соседнего катафалка взвыли, Николай подавил позыв к тошноте и дурным голосом заорал:
— Калмыкову давай, наша очередь!
Санитар, увозя тележку, кивнул.
Водитель сел в катафалк и включил мотор — должно быть, ноги замерзли. Подъехали еще две машины. Наконец дверь открылась, санитар выкатил на тележке очередное свое творение — дородного желтолицего мужчину; парни, топтавшиеся у «рафика», побросали сигареты и взялись за дело. Белобрысый, выскочивший было открывать заднюю дверь, аж притопнул от злости и скомандовал:
— Вымай гроб!
— Чего? — не понял Николай.
— Гроб вытаскивай! — заорал водила. — Меня, твою мать, люди ждут! Что мне, до вечера тут торчать? Вымай на фиг!
— Ты что, обалдел? — спросил Николай, сдуру соображая, как быть одному с гробом в этом поганом переулке. — Погоди, я пойду туда, разберусь. За мной не станет, клянусь!
— Я не обалдел, — впервые глянув Николаю в глаза, процедил белобрысый. — Это ты здесь торчишь, как пень на морозе. Даю тебе, — он взглянул на часы, — десять минут. Вчера надо было разбираться, сразу. Он же нарочно тянет, козел очкастый!
Николай бросился на крыльцо, ударился в дверь — заперто — побежал вдоль стены, вокруг часовенки, влетел в приемную, оклеенную плакатиками Минздрава, дернул дверь прозекторской — опять заперто; просунул руку в оконце, повернул замок, подал голос и пошел по коридору на вонь, на свет — в просторное, под высокими церковными сводами помещение, где на залитых светом оцинкованных столах лежали — о, Боже! — Николая шарахнуло по глазам, по мозгам, он пошел прямо на человекоподобного длиннорукого санитара, который один возвышался и колдовал над жутким желтовато-красным развалом человечины; что-то они говорили друг другу, санитар невнятно оправдывался: «ничего не знаю, никакой одежды не видел», — и приступал, шел потихоньку на Николая, выпирая его туловом из своего вертепа.
— Я вчера приносил! — орал Николай; санитар вытеснил его в коридор, нечаянно Николай заглянул в дежурку и сразу увидел в углу свою нетронутую авоську с одеждой.
— Вот же она! — вскричал он озаренно. — Тут же написано: Калмыкова!
— Откуда нам знать, чейная, — кося, бормотал санитар.
Николай выхватил конверт, показал надпись, достал из конверта червонец — санитар потянулся, отдернул руку, булькнул горлом и застенчиво, с придыханием прохрипел:
— Это н-нам, н-наше-е-ы-ы-ы…
— Сволочь, — вызверился Николай, отдавая червонец. — Немедленно одевай ее, понял? Немедленно! — И побежал прочь, на волю.
— Ну, сволочь! — поделился он с водителем. — Ну, скотина!
— Все в порядке? — спросил тот.
Николай кивнул.
— Давно бы так, — со скукой обронил водитель.
Тем не менее минут двадцать пришлось еще потоптаться, затем дверь отворилась и санитар, бормоча невесть что и кланяясь, не без кокетства вывез на крыльцо тележку. Узнав мамино платье, Николай скользнул по лицу взглядом и не сразу признал, а признав, похолодел, до того брезгливое, злобное, ведьмачье выражение было оттиснуто на этом чужом и мертвом, абсолютно чужом и все-таки мамином лице.
— Давай, шевелись, — торопил водила.
Они прислонили крышку гроба к машине, гроб выставили на крыльцо — тем временем санитар, склонясь над телом и от усердия приседая, расчесывал грязной железной щеткой оттаявшие, мокрые мамины волосы. Втроем переложили тело в гроб, в последний момент шофер подскочил и ловко перевернул подушку на другую сторону, где наволочка была намертво схвачена грубым швом: