Рубан замолчал и Ташка решилась возразить: —Разве интеллекты не наши товарищи, не— она запнулась — Люди?
— Как будто у тебя большой опыт общения с интеллектами— усмехнулся хозяин кабинета.
— Одиннадцать лет— сказала Ташка.
Николай Александрович насторожился: —Кто?
— Новосибирск.
По тому как громко и раздражённо задышал Николай Александрович стало понятно, что он недоволен.
— Вы не любите города-интеллекты?
— Я старик— признал Рубан — Я не люблю тысячи вещей: громкие разговоры, жару, невозможность раскурить трубку где либо вне собственного кабинета и жилой ячейки. Не люблю когда внучки готовят обед из одобренных врачами продуктов потому, что одобряют они исключительно всякую гадость. Интеллекты не люблю тоже. Они кажутся слишком похожими на людей, чтобы это не настораживало. Они никогда не лгут или, вернее, никто пока не смог поймать интеллектов на лжи и этот факт ещё сильнее заставляет подозревать их. Какие отношения у тебя могут быть с городом-интеллектом?
— Он мой друг.
— А знаешь ли ты, что такое дружба девочка? Молодые люди сейчас привычно обращаются друг к другу «товарищ», но ведомо ли вам что такое настоящее товарищество?
Николай Александрович требовательно всматривался в лицо сидящей перед ним девушки выискивая в них неуверенность или слабость. Юные Ташкины глаза пронзительно и честно смотрели в ответ. Не выдержав первым Николай Александрович отвёл взгляд сделав вид будто закашлялся.
— Дружба это осознанная необходимость— сказала Ташка.
— Я думал, что осознанная необходимость это свобода.
— Нет— поправила Ташка — Дружба.
Рубан усмехнулся одними губами: —Тогда что такое свобода?
— Абстрактное философское или математическое понятие. То, что кажется станет вот-вот достижимым или даже уже достигнуто, но чего на самом деле никогда не существовало.
— Передавай привет другу— попросил Николай Александрович — От одного желчного старика и технофоба становящемся с каждым годом всё более старым, желчным и подозрительным.
Ташка сказала: —Вы устали и поэтому злитесь. Хотите я вызову врача?
— Ещё чего не хватало— разозлился Рубан — Иди отсюда пигалица и расскажи своему виртуальному дружку, что я внимательно за ним наблюдаю. Пусть только попробует выкинут какой-нибудь фортель и тогда мне удастся схватить его за несуществующую руку.
Ташка всё же вызвала доктора и дождалась в коридоре пока институтский врач, молодой, черноволосый и кучерявый не выйдет от живой легенды.
— Напугал он тебя? — спросил врач.
Ташка пожала плечами.
— Это всё из-за того, что дымит как паровоз. Искусственное лёгкое скоро загадит— пожаловался доктор — И отобрать трубку нельзя. Он настолько привык к табаку, что иначе моментально загнётся. Печально видеть великого человека в столь жалком состоянии.
Ташка согласно наклонила голову. Ей тоже было печально.
— Во время приступов у Николая Анатольевича обостряется паранойя, может появиться мания преследования. Однако существует замечательная поговорка: если у вас мания преследования это не значит, что за вами не следят на самом деле. — пошутил врач — Он тебе что-нибудь говорил?
— Рассказывал истории из того времени когда был молодым
Врач понимающе прищёлкнул языком: —Все старики страдают этим недугом и излечить от него медицина бессильна.
В расстроенных чувствах Ташка вернулась в лабораторию профессора Гальтаго. И не узнала лабораторию. Прямо по середине лаборатории, на свободном от столов пространстве, Виталий кружил Римму. Стоило Ташке войти как с Римминой ноги слетела туфелька уносясь по параболической дуге куда-то в угол. Профессор тоже был здесь, но вместо того чтобы проявить строгость резал на пластики арбуз и улыбался. Замершая в дверях Ташка попыталась придумать повод способный вызвать в лаборатории увиденное веселье, но не смогла.
— Добрый вечер— произнесла Ташка привлекая внимание: —Здравый смысл вызывали? Что такого хорошего могло случиться в моё отсутствие и почему именно в период отсутствия?
С Римминой ноги слетела вторая туфелька, пронеслась в опасной близости от замершего с ножом над арбузом профессора, ударила в стену и упала на стол. Между прочим на Ташкин рабочий стол.
Отпустив любимую Виталий закричал богатырским басом не предпринимая попытки приглушить могучий голос: —Практикантка, где ты пропадала?!
Покачнувшись, Римма осторожно, держась за столы, добралась до Ташкиного стола, одела туфельку и огляделась в поисках второй.
— Наташенька, у нас радостное событие— залепетал Сергей Иванович. Арбузный сок запачкал его брюки. Неровно нарезанные пластики красно-зелёной горкой лежали на фарфоровом блюде поверх старых распечаток исчерченных графиками и схематичными изображениями нейронных сетей извлечённых из вскрытых зародышей.
— Да что случилось? — разозлилась Ташка.
В волнении Сергей Иванович взмахнул ножом отправляя в полёт кусочек арбузной мякоти: —Новый аромат Витеньки допустили к участию во всесоюзном конкурсе аромат-мастеров.
— Не может быть!
— Ещё как может— провозгласил басом Виталий — Завтра лечу в Москву!
Тогда Ташка закричала: —Поздравляю! — И бросилась на шею растерянно улыбающемуся великану.
Он закрутил её, а Римма спросила: —Никто не видел куда моя туфелька улетела?
Глава 9
Наш, русский «коммунизм» — это не вопрос «почему люди голодают?» Гораздо ближе к нашему коммунизму честный ответ на этот вопрос. Но и это ещё не он.
Наш коммунизм — это отсутствие смирения с этим честным ответом.
Москва! Город городов. Столица страны советов. Может быть и не мозг, может быть даже и не сердце. Но во всяком случае вещающий на весь мир голос надежды и свободы.
«Внимание, говорит Москва» слышит скромный школьный учитель в городе Алабама принадлежащем «Agaculture Corporation». Этот голос проходит через десятки связанных между собой подсетей. Обходит сотни фильтров. Канал такой слабый, что приходится обрезать большинство звуковых гармоник и голос как будто звучит из старого радиоприёмники.
«Внимание, говорит Москва!» — сколько труда пришлось затратить школьному учителю и ещё нескольким десяткам человек: техникам, связистам и другим низкооплачиваемым служащим корпорации владеющей городом Алабама. Служащим? Нет, рабам — так говорит далёкий, почти сказочный город Москва, далёкий голос страны советов.
Комната была частью школьных подвалов. Там, среди старого хлама, поломанных досок, лазерных указок с разрядившимися аккумуляторами, среди устаревших, покрытых пылью наглядных пособий и свёрнутых плакатов с изображенными на них злыми коммунистами потрясающими худосочными кулаками. Вокруг большого, несуразного, собранного из многих разнородных деталей, компьютера собрались неполные четыре десятка человек. Школьные учителя, техники — те, чьи родители происходили из низшего обслуживающего персонала и чьи дети обречены оставаться в низшем сословии потому, что школьным учителям запрещено учить их чему-то кроме их профессии предначертанной рождением в семье техников. Специалисты по гидропоники — семья из пяти человек — обнявшись сидят на выкрашенной зелёной краской скамье и слушают металлический голос прошедший через половину планеты и прорвавший тьму барьеров на своём пути. Учитель смотрит на лица сидящих вокруг самодельного компьютера соотечественников. На них играют отсветы от экрана. Много красного и синего цветов и практически нет зелёного. На экран пошли видео-пластины выдранные из списанных мониторов. Техникам оказалось не под силу как следует скоординировать выдаваемое на них изображение.
Пусть принимающее оборудование собранно из разнородных частей и всяческого старья, но зато можно быть уверенным, что в его прошивку не прошиты шпионские программы посылающие сигнал отделу безопасности корпорации каждый раз когда встретят запрещённые слова.