— Я хочу зачитать вам два отрывка, — сказала экскурсовод. — Отрывок первый: «Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии, после всех опытов прежних сражений (где после вдесятеро меньших усилий неприятель бежал), испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения».
А теперь — второй отрывок:
«Железный ветер бил им в лицо, а они все шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?!»
— Одно и то же повторяется, — продолжал брюзжать мужчина.
— Но ведь повторяется не Толстой, — возразила, экскурсовод. — Повторяется наша героическая история! Слова второго отрывка, которые я сейчас вам прочла, высечены на стене мемориала Мамаева кургана. Эти слова — о защитниках Сталинграда…
Снова раздались дружные аплодисменты, а красавица экскурсовод продолжала:
— Восемь ожесточенных штурмов втрое превосходящего по численности неприятеля отразили здесь российские герои на правой и левой Багратионовых флешах! И как наказ в грядущее передали свою стойкость защитникам Сталинграда! И воинам тридцать второй стрелковой дивизии Виктора Ивановича Полосухина, которые на этом Бородинском поле ценою своих жизней преградили врагу путь к Москве! В этих местах погибло десять тысяч героев. В Можайске похоронен полковник Полосухин. Из всей дивизии в живых остались только сто семнадцать человек.
В единый сплав слилась на этом поле бессмертная слава героев двух Отечественных войн!..
Когда экскурсанты уехали, Александра Михайловна поклонилась Спасской церкви, сооруженной на месте гибели генерала Тучкова по заказу его жены. Бережно погладила слова на мраморе памятника: «Доблестным героям Бородина. Потомкам 3-й пехотной дивизии генерала Коновницына. Слава погибшим за Русь православную!»
И тихо сказала, обращаясь к памятнику:
— Нигде не болит, а больно. Может, это боль памяти?
Марсель уважительно спросил:
— Здесь сражались твои предки?
— Нет. Мои тогда партизанили в Борисовском уезде — Смолевичского района еще не было.
И, помолчав, добавила:
— На этой земле — возможно, где мы сейчас стоим — погиб прапрадед моего покойного мужа, поручик третьей пехотной дивизии Валентин Евграфович Борисенко.
* * *Даже по бегу «Жигулей» от монастыря чувствовалось, как спешил правнук Ивана Ивановича не опоздать к отпеванию в Бородинской церкви.
По обе стороны дороги, один за другим, замерли памятники Подвигу и Людям, его сотворившим.
У древнего кургана, названного батареей Раевского, Виктор свернул налево и остановился возле палатки, недалеко от кафе.
— Так мы же к батарее… — удивилась Александра Михайловна, но Виктор резонно рассудил:
— Батарея никуда не уйдет, а вы проголодались, это видно даже невооруженным глазом. И молоко, что сейчас в эту палатку привезли, вполне могут распродать. А это же знаменитейшее можайское молоко! И хлеб — слышите, какой он свежий, по запаху аппетитный? Перекусите, и наша героическая местность смотреться вам будет веселее.
Можайский хлеб и молоко действительно оказались отменными. Александра Михайловна и Марсель уже заканчивали трапезу, когда из кафе ударила мелодия инструментального оркестра, и двое разнаряженных сватов пригласили их на свадьбу Володи и Лены.
— Да как-то неудобно… — засомневалась Александра Михайловна, но Марсель решительно ей возразил:
— Пойдем и погреемся хотя бы у огня чужого счастья…
Их усадили во главе стола, вместе с родителями новобрачных.
Оркестранты старались. Переговариваться приходилось отрывистым криком, как при артиллерийской канонаде. Мгновения тишины между музыкальными номерами казались особенно благостными и желанными.
В конце концов оркестранты притомились, тоже сели угоститься, и в кафе требовательным разноголосьем возникло традиционное: «Го-орь-ко-о!»
Целовались молодожены так себе. Увидев это, один из сватов обратился к Александре Михайловне и Марселю:
— А как целовались в ваши времена? Покажите нам, пожалуйста. А то мы не умеем.
Александра Михайловна вспыхнула и беспомощно посмотрела на Марселя. Он тоже поначалу растерялся, но, чутко уловив ее беспомощность, напрягся и, подумав, серьезно сказал: