— Это кольцо матери. Она получила его от бабушки, а та — от своей бабушки. Оно приносит счастье. Почему ты не хочешь его взять? Ты должна жить!.. Я берег кольцо невесте — у меня никогда не будет невесты. Ты ля рус Жанна д'Арк. Ты прекрасна! Я люблю тебя!
— И я тебя — любовью сестры…
Утром их разлучили. Они только успели выдохнуть;
— Прощай, Наташа!
— Прощай, Марсель!
Наташу увезли в Минское гестапо. Марсель остался в Смолевичах — его ожидали свинцово-тяжелые, будто пули, слова смертного приговора.
* * *Справа по ходу поезда, за деревней Рябый Слуп, показались деревянные дома окраины Смолевичей. Басовито, веселыми перекатами загудел электровоз, и на платформе станции Александра Михайловна увидела шеренгу мальчишек и девчонок в белых рубашках и алых пионерских галстуках.
На правом фланге, у красного знамени, вытянулся по стойке «смирно» Михаил Иванович кислое. По другую сторону знамени, неслышные за оконным стеклом, бил барабанщик и трубил горнист.
Над шеренгой мелькнул по ходу поезда транспарант: «Привет Марселю! Счастливого пути!» Мальчишки и девчонки вскинули руки в пионерском салюте.
Секунда — перестук колес. И будто молнией в ее сознание: «Да это же меня ребята и Миша Кислов провожают! Не поленились, милые, прийти сюда в такую рань…»
Сильным и резким движением Александра Михайловна рванула книзу металлическую скобу и, почти до пояса высунувшись из раскрытого окна, обеими руками замахала пионерской шеренге.
Секунда — и новый перестук колес. Враз ослабев, она с трудом закрыла окно, попыталась унять в себе биение сердца и горячие слезы. А над невидимым отсюда Московским шоссе все отчетливее возвышалась громада кургана Славы: двести сорок одна ступенька и устремленные в небо и вечность четыре штыка…
Именно в этих местах воевал Марсель Сози, совершив до этого дерзкий побег и набедовавшись несколько суток в одиночку по окрестным лесам.
…Когда осенним слякотным вечером Марселя вели на очередной допрос, он сбил с ног заднего конвоира, а затем переднего и бросился в мокрую темноту. Выстрелы удалялись и вскоре совсем прекратились. Не попали конвоиры или не захотели попасть?
Марсель бежал, пока были силы. Потом, отдышавшись, перемахнул через шоссе и ночь плутал по незнакомому лесу. Наутро зашел в какую-то деревню, увидел полицейского и снова метнулся в лес.
В немецкой военной форме, но без оружия, не зная русского языка, Марсель оказался в незавидном положении и понимал, что роковой для него может стать как встреча с гитлеровцами, так и встреча с партизанами.
А дождь лил безостановочно, с какой-то неотвратимостью. Пилотка прилипла к голове, будто комок мокрой глины. Шинель набухла и весом была, как рыцарские доспехи. Только добротные сапоги не пропускали воду и берегли для ног спасительное тепло. Но даже их подкованные, на шипах, подошвы все более устало скользили по лесным тропам.
После четырех суток скитаний Марсель набрел на одинокий стог сена; из последних сил зарылся в его духовитую теплую глубину, согрелся и уснул. Снился ему городок Саргемин, отчий дом и мама, протягивавшая тарелку горячего фасолевого супа.
Марсель протянул руку к тарелке — и проснулся. Рывком выбрался из стога, шагнул в морозное утро.
Стеклянно похрустывали заледеневшие лужи, звенела под коваными подошвами примороженная за ночь земля.
Стылый ветер дохнул еле различимым запахом жилья и хлеба, и Марсель пошел на этот запах.
От густой темно-зеленой ели раздался окрик:
— Хальт! Хенде хох! {31}
По интонации, выговору Марсель сразу определил: не немец. Охотно поднял руки, а главное — улыбнулся. И это его спасло, потому что Вигура не смог выстрелить в доверчиво улыбающегося безоружного человека, даже если этот человек — враг.
Исчерпав запас немецких слов, Вигура с напарником повели пленного по лесной тропе, а затем по единственной улице деревни Кальники к хате, которую занимал начальник штаба отряда имени Кутузова. А у того болели зубы и настроение было прескверное.
Скорее всего Марселю бы несдобровать, когда б не запах свежевыпеченного ржаного хлеба. Он щедро вытекал на улицу из форточки ближнего дома, и от одного его духа даже сытому человеку можно было захлебнуться.
Несмотря на грозные окрики Вигуры, Марсель подчинился своему внутреннему «голодному компасу» и повернул к этому дому. Второй раз к своему спасению повернул.
— Ишь ты, к хлебу пашоу, — сочувственно заметил Вигура. — Выходзиць, и у германца до хлебушка душа ляжыць…