— «Сенсация», — усмехнулась Валентина Ильинична. — Ее мой Иван Михайлович отмечал в больнице. С той поры опять, как в войну, нет у меня покоя…
— Счастье женщины в терпении, доброте, — подсказала Генриетта. — И в том, чтобы заботиться о ближних. В годы нацистской оккупации вам выпало переживать за родителей, сестер, мужа…
— Если честно, так в основном переживала за него, — призналась Валентина Ильинича. — Заслонил он мне даже отца с матерью и всю остальную войну.
— А после войны? — спросила Генриетта. — У вас родились два сына, теперь у них уже свои сыновья, ваши внуки…
— Мои! — согласилась Валентина Ильинична. — Прежде всего для меня сыновья и внуки — это его сыновья и его внуки. Я ж своего Ивана три раза теряла за войну. Три раза… В последнюю блокаду, как ударило меня известием, что, мол, смертью он храбрых погиб, и в болотной дрыгвё {16} навечно остался, хотела я утопиться в Палике сама, да партизаны мои силком в Сухой Остров привели. Днем у меня в глазах темнота, есть-пить не могла, а как завечерело, повесили на краю поляны, между липами, белое полотно, и армейская кинопередвижка для своих солдат и наших партизан фильм начала крутить. На самодельном экране громят неприятеля русские чудо-богатыри прошлого века — в тех же местах, где мы захватчиков недавно изничтожали. Надо же такому совпадению случиться: наши партизаны отряда имени Кутузова смотрели фильм «Кутузов»!
Пока Валентина Ильинична замолчала, чтобы немного передохнуть, Генриетта успела напомнить:
— В рядах неприятеля, которого громили наши русские богатыри, сражался мой прапрадед Виктор Сози…
Валентина Ильинична махнула рукой:
— Много их, захватчиков, бывало на белорусской земле, а конец у всех один. Да не о том сейчас говорю: стояла я тогда на поляне и слыхом ничего не слышала, ни в темноте, ни на экране ничегошеньки не видывала. Очередная часть фильма закончилась, и будто снарядом рвануло — вспыхнула электрическая лампочка, и я почувствовала затылком, что меня что-то печет. Поворотилась навстречу тому взгляду и в свете лампы своего Ивана увидела. Зеленый он мне показался, и на белом лице глаза у него горят, а губы, от боли покусанные, распухшие — неслышно шевелятся. Потухла электрическая лампа, застрекотал аппарат, а глаза у Ивана в темноте все огнем светятся, и помню только, что ноги у меня стали, как ватные, хочу, будто во сне, к нему шагнуть, да не могу.
Очнулась дома, лежу на кровати, мама рядом хлопочет, а я за ее спиной глазами ищу, все думаю-вспоминаю: почудилось мне там на поляне или он взаправду живой? А мама все видит, все понимает, слезами от радости заливается и ласково так говорит: «Свободные мы, целые мы, доченька, да не шастай ты по горница гляделками, живой он, иди сюда, Иван, к Валентине своей рядышком присядь». Присел он, худющий до прозрачности, на лице ни кровинки, молчит. И я говорить не смогла, за рукав его гимнастерки ухватилась — еле мама упросила потом отпустить.
Это ж понимать надо: каждого из своих сынов единожды я рожала, и своих родителей схоронила по разу, а его у меня смерть забирала трижды и три раза с того свету возвертала, и будто во мне он тогда заново рождался…
Генриетта задумчиво улыбнулась:
— Помню, еще в монастырской школе нам, девушкам, внушали, что грешно самой добиваться счастья, желать любви, их надо терпеливо ждать, ибо любовь и счастье по воле божьей сами выбирают достойную пару людей. Дождались, отстрадав, и вы свое счастье, окружены вниманием и заботой любимого человека.
— Пожалуй, больше сама завоевала, чем от судьбы дождалась я своего беспокойного счастья, — возразила Валентина Ильинична. — А что касается заботы и внимания, то я ими не избалована, и мой Иван Михайлович, как многие нынешние мужчины, обыкновенный эгоист. Моя вина, что скрытности недоставало, в моих чувствах он быстро разобрался, все понял и семейные заботы отдал мне целиком: дома я распоряжаюсь, вся власть дома у меня. А сам, как на войне до полного износу воевал, так и работает на заводе, тоже на износ. Когда создавали МАЗ, тяжело приходилось с обеспечением электроэнергией: завод, как и весь разоренный Минск, сидел на голодном энергетическом пайке. Заботы о сыне у меня к тому времени появились, а у него — дизеля да генераторы, возле них он дневал и ночевал. Да не век же маяться, отладил он, как часы, свое энергетическое хозяйство, построили мы завод. Наладился в сборочном выпуск МАЗов — 200 и 205, машины хорошие, брали их нарасхват, и завод наш числился в передовых. И время свободное у него по вечерам появилось, и выходные отдыхал. В общем, начался у меня золотой семейный век: раздобрел мой супруг, от партизанской худобы и следа не осталось. Такое внимание ко мне проявлял, даже моими конструкторскими делами заинтересовался. И странная дружба у него пошла с комсоргом нашим, Мишей Высоцким. Убеждала я своего: Мишка — юнец, холостой, ну чего ты с ним, как черт с младенцем, связался? А Высоцкий на собраниях лозунгами вдруг заговорил: «Даешь «пятисотки»! Долой перестраховщиков и ретроградов! Обгоним на новом МАЗе старую автомобильную Европу!»