Я резко предложил старику замолчать, напомнив об ответственности за распространение панических слухов в военное время.
— А ты, сокол, меня не пужай, — не унимался дед. — Лучше растолкуй, как это собирались бить врага на его земле малой кровью — могучим ударом, а фашиста вон куда к себе допустили?
Что мог я ответить деду? Между тем он говорил правду: Минск был оставлен нашими войсками 28 июня, и гитлеровцы приближались к Борисову. После очередной бомбежки наш эшелон вслед за санитарным поездом отправили через Оршу в Калинин. Недалеко от этого города в верховьях Волги формировалась 298-я стрелковая дивизия. Меня назначили командиром третьего взвода пулеметной роты 892-го стрелкового полка. Ротой командовал рослый красивый брюнет из Борисова, старший лейтенант Борисенко, политруком был его земляк, минчанин Жилевич.
Все мы опешили попасть на фронт и занимались с полной отдачей сил. Благодарно вспоминаю своих бойцов и младших командиров, усилиями которых взвод стал крепко сколоченным коллективом.
Однажды меня вызвал ротный Борисенко и поинтересовался:
— Ксиву имеешь? Не знаешь, что такое ксива? А как у тебя с пером?
— Перо вот оно, ручка. Ротный покачал головой:
— Не знаешь ты, Демин, что ксива — это документ, а перо — никакая не ручка: согласно воровскому жаргону — это нож. К твоему пулеметному делу этот лексикон вроде бы никакого отношения не имеет, но… Прислали нам в роту троих из мест заключения. Сами на фронт пожелали. Один из них вроде бы ничего, но двое… Впрочем, разберешься сам. Тебе эту троицу отдаю.
Глянул я на то пополнение, и кошки на душе заскребли. Лисьим ходом шагнул ко мне первый, пилотку, как фетровую шляпу, двумя пальчиками со стриженой головы снял и представился:
— Грибневич, гражданин начальничек. Пахан. Прошу любить и жаловать. Готов всю жизнь отдать, штоб только вас видать!
Сколько лет уже прошло, а помню отчетливо я того пахана. Узкий в кости, жилистый, худая шея тянется из пропотелого воротника гимнастерки. Глазки буравчиками насквозь сверлят, лицо продолговатое, нос большой и ноздри с круглым вырезом. Рот широкий, уши тоже большие, когда говорит — с ноздрями вразнобой шевелятся.
Пилотку на отлете пахан держит, и мне терпеливо, как маленькому, разъясняет:
— Закон у нас один на всех. А нас очень много, поэтому закона на всех не хватает. Интересуешься, начальничек, сколько раз на меня не хватало? Три раза. Последний срок — червонец. Надоело закон отбывать, проявил патриотизм и сюда подался.
А это, — пахан бегло посверлил взглядом огромного косолапого детину, — наш крошка Савелий. Прошу обратить внимание на кулаки — кувалды. Мамочку какой-то хлюст обидел, так он этими кулаками восемь лет заработал! Живостью мысли не отличается, но всегда готов пахать, возить и терпеть.
Этот, — Грибневич высокомерно улыбнулся покатому кругленькому коротышке, — наш Зайчик. Фамилия у него такая. Имеет повышенный интерес к чужим карманам, судимости две. Угодлив и предан тому, кто силен, в данный момент — мне. В деле хлипок и трусоват.
Разглядывая эту троицу, я понимал, что судьба послала в мой взвод не самый лучший подарок. Но если начальство не выбирают, то не положено в моей должности и подчиненных себе выбирать.
Командир пулеметного расчета широкоплечий крепыш Арефин случайно оказался свидетелем нашего знакомства. Наверное, из сочувствия ко мне он вмешался в разговор:
— Чего вы, товарищ младший лейтенант, цацкаетесь с этим шакалом? Отдайте его мне в расчет, я из него либо покойника, либо человека сделаю.
Уши пахана прижались, как у хищника перед прыжком:
— Дисциплинкой подмять нас желаешь, сержант? Кишки через нас потянуть? Плохо ты меня знаешь — шибко я невзначай обидеть могу, ежели меня к земле ногтем давят. Понял? И ты, начальничек, понял?
Савелия Дубинского и Зайчика я направил в разные пулеметные расчеты, а вот с Грибневичем персонально позанимался строевой три часа. Когда мы умаялись до предела, как мог вразумительнее объяснил пахану значение воинской дисциплины и направил в расчет к сержанту Арефину, рассудив, что так будет надежнее. Общительный, остроумный и рисковый, Садофий Арефин был любимцем роты, поперек его авторитета из бойцов не шел никто. Не решился на бунт и Грибневич. С первого нашего знакомства к нему прилипла кличка Шакал, и он, к удивлению, принял ее как должное.
Особого служебного рвения этот тип не проявлял, но верховодить во взводе не пытался, никаких нарушений не имел и в редкие свободные минуты предпочитал общаться со своими зэками. Глядя на бывшего пахана, втянулись в службу и они.